Больше всего я любила веселый остролистный сок-сумбур. Его готовила моя дорогая мама, и от него мои гусыни пускались в галоп. Я уже отпила два резвых глотка и чувствовала, как мама зовет меня из великого запределья, напевая колыбельную, которую сочинила для меня на святки. Этой песней она всегда будила меня рождественским утром. На мокроглазку навернулась слеза. Я тихо запела и продолжила раскладывать посуду, чтобы по прибытии каждый мог взять тарелочку закусенек.

Джеральдин Гунделлифус Габолия Гундестрия Грас,

В это утро зацелую тебя, обнимусь.

Я люблю тебя завтра, люблю и сейчас,

Рождество наступило, останется с нас.

О дитя мое, ты и сильна, и мала,

Этот миг сохранится на все времена.

Я скучаю и завтра, скучаю сейчас,

Эльфы пляшут, играют в праздничный час.

О дитя мое, это навек сохрани:

Наши радость, подарки, всю силу любви.

Расцелую и завтра, целую сейчас,

Ликуй, словно это Рождество в последний раз.

Я громко шмыгнула носом. Одинокая слеза скатилась по щеке и аккуратно упала на пол.

— Дорогая мама, милый папа, — прошептала я. — Счастливого Рождества. Я вновь переживу счастье нашего первого и последнего Рождества вместе и всех праздников между ними.

Мне почти чудилось, как любимый папа проводит костяшками пальцев по моей щеке, а теплые пальцы мамы ложатся на спину.

Да, сегодня они были совсем близко, как дыхание мотылька на щеке мышонка. Все наши ушедшие семьи придут погреться в лучах солнца, которые излучают оставленные ими близкие. Нас ожидал радостный праздник, наполненный смехом и шалостями, но ох…

Я снова шмыгнула носом. Какую же боль порой приносило Рождество. Оно хватало мое сердце зубами и трепало, словно щенок тряпку. Шрамы прошлого раскрывались, и боль звучала громко, а не тихо. Наверное, она никогда не могла исчезнуть окончательно. Когда утрата оставляет след на сердце, полностью исцелить его уже нельзя. И как же ему хотелось немного покровоточить рождественским утром, требуя, чтобы его вновь заметили.

Иногда мне отчаянно не хватало тех дней, когда я была ребенком, которого баловали мама с папой и укутывали безграничной безопасностью объятий. Рождество разыгрывалось для меня как театральное представление, предназначенное лишь для моих глазастых Стефаний. Ох, как я смеялась и ликовала. Как прижималась к груди папы и целовала его волосатую щеку. Как держала маму за руку, когда она помогала мне забраться на кухонную табуретку, а потом вручала лопаточку, покрытую тестом для печенья, чтобы я ее облизала.

Я шмыгнула носом трижды. Боль подобралась близко, но я видела ее истинную сущность. Это была не просто рана, которую нужно терпеть. Она напоминала о богатстве, которым я обладала в счастливые дни. Об изобилии любви. Сокровищах обожания. Процветании детских лет. Звезды были жестоки, ведь они знали, что произойдет, как все это вырвут из моих рук, словно любимую игрушку из пальцев, и никогда не вернут. Но воспоминания сохранились, закованные в железо и охраняемые тысячей диких чудовищ. Нет, никто не сможет у меня их отнять. Поэтому я должна считать благословения и каждому дать имя Счастливчик Лейнард.

Мое сопение стихло. Слезы сменила улыбка. Я протянула руку в пустоту, словно могла провести кончиками пальцев по ладоням мамы и папы. Они были здесь. Мне хватало этого, чтобы вновь улыбнуться.

Я повернулась к Древу Священной Жертвы и вскинула подбородок. Меня снова наполнила глумпочка радости на причудливых лапках.

Я перенесла дерево сюда, чтобы им можно было любоваться под витражным окном, где изящные гарпии скрипками танцевали в небесах над нарядным серебряным деревом, отягощенным сочными плодами.

Моя ель по-прежнему стояла голее голыша, но к тому времени, как я закончу, нарядится и станет красавицей будуара. Припрыгивая, я подбежала к новым украшениям, разложенным у подножия.

— Ну-ну, мои прелестники. Я развешу вас как следует, и наконец вы засияете. А потом отправитесь обратно в теневой сарайчик до следующего года.

Магией я создала лестницу в форме краба-корвака. Она изгибалась вверх и над елью, открывая прекрасный доступ. Затем я с жаром принялась за дело, напевая рождественскую песенку и развешивая украшения.

Но ох, теперь нам не хватало главной жемчужины. Морозная королева сияния и веселья год за годом гордо возвышалась на вершине дерева. Теперь та казалась тусклой и пустой. Так не пойдет. Решительно нет.

Я осмотрела коллекцию недавно заточенных душ и стала решать, какая из них достойна этой чести. Немного воображения превратило все предметы в очаровательные украшения. На членотрясе Петуньи я тщательно нарисовала мордочку оленя, и теперь никто не догадался бы о его истинной природе. К тому же он был достаточно велик, чтобы занять почетный пьедестал. Я сняла его с ветки и закрепила на самой маковке дерева.

— Вот так, — довольно вздохнула я. — Традиция соблюдена, и мир снова в порядке.