Теперь она жалеет, что так и не научилась водить машину, но Матин отказывался её учить. В деревне она везде ходила пешком или ездила на рикше. А тот год, что она провела в Нью-Йорке, с удовольствием каталась на метро — её толкали со всех сторон, вагон раскачивался, а она была просто одной из множества людей.

Теперь Насрин жалеет, что не заигрывала с кем-нибудь из постояльцев и не сбежала.

Мария ошибается.

Если бы Насрин ушла, она никогда бы не вернулась.

Если бы только она ушла...

Мысли Насрин возвращаются к её приезду в Нью-Йорк — молодой новобрачной, впервые оказавшейся в Америке.

Большой бизнес Матина оказался всего лишь клининговой службой.

Он и ещё трое мужчин убирали офисные здания после окончания рабочего дня. Матин вложил первоначальный капитал и, будучи самым уверенным и пробивным из них, добывал заказы и заключал контракты.

В ответ остальные называли его Боссом.

Помимо работы, мужчины делили между собой крошечную двухкомнатную квартиру в Джексон-Хайтс.

Когда Насрин приехала, трое холостяков перебрались в одну комнату.

Парни — так она их про себя называла — не возражали.

Насрин стала для них кем-то вроде заботливой матери: готовила их любимые блюда, зашивала порванные рубашки и стирала бельё.

В выходные они все вместе выбирались погулять.

Парни обожали быть для Насрин экскурсоводами.

Она знала, что Матину не нравилось внимание, которое ей уделяли, но всё равно удивилась, когда год спустя он продал бизнес одному из партнёров и переехал в Сэнд-Лейк.

Матин проглатывает последний кусок и откидывается на спинку стула.

Мария улыбается ему.

— Значит, вы снова холостяк, мистер Владелец Мотеля.

Матин смеётся — громко, раскатисто, как осёл.

Этот смех напоминает Насрин слово «агада» — «осёл».

— Похоже на то. Но не строй никаких планов. Я пока не спешу жениться снова.

Мария надувает губы, хлопает ресницами и наклоняется вперёд, нарочно открывая больше декольте.

— Не волнуйся, Мария о тебе позаботится.

Он грубо притягивает её к себе и впивается губами в её губы.

Насрин отворачивается.

Матин всегда привык хватать и брать. Не спрашивать, не считаться с желаниями другого.

Мария заканчивает поцелуй, сидя у него на коленях.

— Она забрала с собой все свои вещи? — спрашивает Мария.

— Зачем?

— Ну, если она оставила какую-нибудь одежду, я могла бы посмотреть, — говорит она. — Вдруг найду что-нибудь, что мне пригодится.

Он качает головой.

— Нет. Большая часть её вещей — деши. Сари, шальвар-камизы. То, что ты не носишь.

— А украшения? — спрашивает она. — Их я бы носила.

— Нет, нет, не спрашивай про украшения! — кричит Насрин.

Её охватывает внезапный, леденящий страх.

Она дрожит, переводя взгляд с Марии на Матина и обратно.

Он смотрит на Марию совершенно безучастно — так палетикти́ки, ящерица, смотрит на муху за несколько минут до того, как одним стремительным броском проглотить её.

Насрин не особенно любит Марию, но дело уже не в ней.

Это вопрос другой жизни, другого человека.

Она знает нрав Матина и не хочет, чтобы пострадал ещё кто-нибудь.

Когда Мария только появилась, Насрин пыталась завести разговор на своём ломаном английском, но в ответ получала лишь короткие односложные реплики.

А затем, всего вчера, она застала Марию и Матина за близостью в одном из номеров мотеля.

Мария и Насрин, придерживаясь своего обычного рабочего распорядка, начинали уборку с противоположных концов ряда номеров и постепенно двигались навстречу друг другу.

Когда у Насрин закончился «Лизол», она отправилась искать Марию и её тележку с моющими средствами.

Вместо этого она обнаружила их двоих.

Ошеломлённая, Насрин поспешно скрылась.

Но ещё больше её удивило другое: она не чувствовала ни ревности, ни предательства.

Гнев и печаль, которые она испытывала, почти не имели отношения к Матину и Марии.

Они целиком были связаны с ней самой.

Ей не хватало настоящих разговоров — возможности делиться мыслями и идеями, смеяться над чужими шутками и заставлять кого-то смеяться над её собственными.

Ей не хватало знакомых деревенских дорог, петлявших между зелёными полями, сверкающей глади реки Хугли, по которой во всех направлениях сновали рыбацкие лодки и переполненные паромы.

Она скучала по прохладным муссонным дождям, по запаху мокрой земли и свежей травы, по терпкой кислинке зелёных манго, которые собирали после грозы.

И ради чего она от всего этого отказалась?

Ради этого пустого брака?

Её сердце тосковало по человеку, говорящему на бенгали. По тому, кто мог бы её понять. По подруге. По кому угодно, только не по Матину.

Она хотела домой.