Всю свою супружескую жизнь она провела рядом с Матином, словно приклеенная к нему, а теперь и после смерти обречена преследовать его… и всё это без всякого удовлетворения.

Она тяжело опускается на стул у кухонного стола и наблюдает за работой Марии.

Именно здесь она проводила большую часть своего времени, а теперь её место заняла другая женщина.

Всего за один день.

Насрин внимательно смотрит на Марию, невольно сравнивая себя с ней.

Мария невысокая, округлая, с мягкими плавными формами. Она тихонько напевает весёлую мелодию и покачивает полными бёдрами в такт музыке.

Перед смертью стройность Насрин превратилась в болезненную худобу.

Близость между мужем и женой становилась всё реже.

Когда Матин всё же снисходил до неё, он неизменно жаловался на то, какая она сухая и неподатливая.

— Это всё равно что пытаться заниматься любовью с костлявой рыбой, которая уже давно сдохла, — говорил он. — Никакой жизни, одни кости: только впиваются и причиняют боль.

В такие моменты Насрин отворачивалась к стене.

Она никогда не испытывала ни удовольствия, ни желания от физической близости с Матином. Ни разу не чувствовала себя любимой — лишь использованной для удовлетворения его потребностей. Это было его супружеское «право», которого он требовал, а она должна была подчиняться.

Если она и двигалась, то лишь для того, чтобы вонзить какую-нибудь твёрдую часть собственного тела — локоть или колено — в мягкое тело Матина.

Матин был разочарован тем, что их близость не привела к появлению детей. Время от времени он возвращался к этой теме.

— Твой отец подсунул мне бесплодную корову, — говорил он. — Он обманом заставил меня жениться на тебе.

Насрин на горьком опыте научилась молчать во время подобных тирад.

Матин верил в дисциплину.

Только дисциплина эта касалась не времени, еды или самообладания — она касалась его жены.

Всё начиналось с пощёчин и оскорблений, продолжалось тем, что он таскал её за волосы и бил туфлей, а заканчивалось ударами кулаков и ногами.

Каждый день Насрин благодарила Бога за то, что у них не было детей.

В какую жизнь она привела бы их?

После переезда в Сэнд-Лейк Матин занимался делами в конторе мотеля — бумагами и деньгами, — а Насрин была его уборщицей.

Она переходила из номера в номер, пылесосила, застилала кровати, оттирала ванные комнаты и опустошала мусорные корзины. Иногда ей попадалась жвачка, намертво прилипшая к столу, и приходилось буквально отдирать её.

Не раз она находила использованные презервативы, грязные журналы, а однажды — красные кружевные трусики.

Поначалу Матин разрешал ей после обеда сидеть в конторе, пока он спал.

Пока однажды один из постояльцев не спросил о ней позже.

— Ты флиртуешь с этими деревенщинами! — заорал он, брызжа слюной. — Я покажу тебе, что бывает, когда ты перестаёшь меня уважать!

В ту ночь он избил её и навсегда запретил входить в контору.

На её коже расцвели и расползлись багровые и синие синяки, словно шаплы — прекрасные звёздчатые лилии, покрывающие поверхность озера.

А несколько недель назад Матин появился вместе с Марией.

— Она будет помогать тебе с уборкой.

Насрин уставилась на него.

Матин не привык тратить деньги без жалоб и недовольства.

Когда она спросила, зачем он это сделал, он ответил грубо:

— Не переживай из-за денег. Клиенты жалуются, что в номерах недостаточно чисто. Так что теперь уборкой будете заниматься вы обе — Мария и ты.

Мысли Насрин снова возвращаются к Марии.

У обеих длинные волосы, обе работают у Матина горничными.

Что ж, теперь с этим покончено.

По крайней мере, в смерти есть одно преимущество.

Насрин наблюдает, как Матин проскальзывает через дверь, отделяющую контору от жилой части дома.

Он садится за кухонный стол.

Мария ставит перед ними обоими бутерброды.

— А что, риса нет? Я люблю рис.

Мария беспечно пожимает плечами.

— Слишком жарко, — говорит она. — Не хотелось готовить.

В ответ она получает тяжёлый взгляд.

Мария отворачивается.

— Ай, папи! Не дуйся. Вечером приготовлю рис.

Матин принимается за бутерброд, откусывая большими кусками и шумно пережёвывая. Он молчит и не сводит глаз с еды, словно та сбежит, стоит ему отвернуться.

Насрин встаёт и снова подходит к окну. Она рада, что теперь ей не приходится сидеть рядом с ним, быть готовой наполнить его стакан, принести соль или ещё что-нибудь, что ему вдруг понадобится.

— Так когда же твоя жена вернётся? — спрашивает Мария.

— Не вернётся, — отвечает он. — Я же сказал тебе, что она меня бросила.

Мария смеётся — коротко, с циничным фырканьем.

— Они всегда возвращаются, — говорит она. — Такие тихони, как она, не знают, куда им идти и что делать.

Насрин оглядывается на Марию.

Гнев вспыхивает в ней и тут же угасает.

В её словах было немало правды.

Забудь о возвращении — Насрин вообще не могла уйти.