Её подруги завидовали: она уезжала за границу, в край изобилия, где никто не голодал и не носил заношенных до дыр сари. Каждая из них слышала истории об Америке от счастливого родственника, которому удалось добраться до этой далёкой страны.

Одна из подруг заметила её печаль и сказала:

— Э-эх! Не понимаю, зачем ты так убиваешься? Сын двоюродного брата мужа моей сестры говорит, что в Америке возможно всё. Ты только видела бы его машину — помидорно-красная, блестящая, без крыши. Совсем новая! Я фотографию, которую он прислал, видела.

Но когда по щекам Насрин скатились две крупные слезы, девушка смягчилась.

— Не переживай ты так, — сказала она. — Новый муж, новый дом... тебе будет некогда скучать по этому старому месту.

Матин и Насрин поженились меньше чем через месяц. Отец потратил большую часть своих сбережений, чтобы купить ей три комплекта золотых украшений в качестве свадебного подарка.

— Хотелось бы мне сделать для тебя больше, — сказал профессор Насрин. — Но, по крайней мере, теперь Чоудхури будут знать, что получают девушку из достойной семьи.

Насрин парит перед свадебной фотографией в рамке, выставленной на самом видном месте на каминной полке в гостиной.

На Матине длинный белый свадебный наряд с золотой вышивкой и свободные брюки. На голове розовый шёлковый тюрбан, на шее — тяжёлая цветочная гирлянда. На Насрин красно-золотое бенаресское сари, такая же цветочная гирлянда и почти все её золотые украшения. Она стоит рядом с ним.

Вернее, почти скрыта за его массивной фигурой.

Толстые губы Матина растянуты в самодовольной улыбке, он крепко держит её за руку, а она широко распахнутыми от паники глазами смотрит прямо в объектив.

— Мне не нравится эта фотография, — говорит Мария, неожиданно вырывая Насрин из воспоминаний.

Матин смеётся. Смех у него грубый, неприятный.

— Почему? Ревнуешь?

— Нет, — отвечает она, едва сдерживая дрожь. — Но твоя жена словно смотрит на меня. Наблюдает за мной.

Её слова, трепещущие от страха, заставляют Насрин улыбнуться. Внутри вспыхивает маленькая искра мелкого, почти постыдного удовольствия.

Часть её чувствует вину.

Но иногда это была единственная радость, которая ей оставалась.

— Не говори глупостей, — бросает Матин и, тяжело топая, уходит. — Приготовь нам что-нибудь на обед. Я ненадолго в контору.

Он оставляет Марию сидеть на бугристом коричневом диване, всё ещё разглядывая фотографию.

Через некоторое время она пожимает мягкими округлыми плечами и с трудом поднимается. Затем начинает ходить из комнаты в комнату, насвистывая какую-то мелодию.

Насрин следует за ней, держась так близко, что, будь она жива и дыши, Мария почувствовала бы на шее тёплые струйки её дыхания.

Она наблюдает, как женщина перерывает шкафы и ящики, заглядывает под матрас и кровать и даже проверяет туфли Матина.

Насрин начинает нервничать.

Мария достаёт из старой мужской туфли, спрятанной в глубине шкафа, деньги, пересчитывает их и осторожно кладёт обратно.

Правая рука Насрин взлетает ко рту.

Почему ей самой никогда не приходило в голову сделать то же самое?

Боже, при жизни она была не больше чем покорной коровой, которую спокойно вели на бойню.

Нетерпение внутри нарастает, словно пар в закипающем чайнике, когда Мария обнаруживает в шкафу спальни запертый сейф Матина, а на верхней полке — его банковскую книжку.

Она открывает шкафчик в ванной и внимательно изучает все лекарства и тоники, которые там хранятся.

Насрин заглядывает через её плечо и смеётся, увидев набор Матина для окрашивания волос.

Столько мало волос — и столько тщеславия.

В полдень Мария торопливо направляется на кухню и достаёт из холодильника помидоры, огурец, сыр и мясную нарезку для обеда.

Насрин бросается вперёд и оказывается прямо перед её лицом.

— Не останавливайся! Здесь ещё столько всего можно найти. Ты ещё не нашла меня!

Мария замирает и склоняет голову набок. Она тяжело и часто дышит, а её взгляд мечется по пустой комнате.

Насрин глубоко вдыхает и пытается снова:

— Я здесь. Я не хотела тебя напугать.

Для верности она осторожно проводит рукой по пухлой щеке Марии.

Никакой реакции.

Глаза Насрин наполняются слезами, и она опускает голову, окончательно признавая поражение.

Даже после смерти она не способна распоряжаться собственной судьбой.

Через мгновение Мария качает головой, и напряжение в её позе спадает. Она торопливо подходит к раковине, шепча молитву.

Поставив продукты на столешницу и произнеся последнее слово, она осеняет себя крестным знамением и принимается за обед.

Взгляд Марии то и дело перескакивает с кухонных часов на дверь конторы, пока она нарезает лук, помидоры и огурцы.

Ужас — холодный и липкий — пропитывает Насрин изнутри.

О Боже, только не это.