Поэтому он не видит, как серая стальная вата становится ярко-красной, когда 9-вольтовая батарейка поджигает её. Зато он чувствует это — взрыв жара, словно вишнёвая бомба, — и чувствует запах: дымное железо с ноткой «Лимонного свежего аромата»!, и хотя он зажмурил глаза, его веки вспыхивают оранжевым, как… что? Как яркий абрикос… нет, слишком нежно… золотистая пшеница, нет, но ближе к тому… крылья бабочки, их трепетание улавливает скорость киноленты — тигровые полосы, золотая рыбка, сотовые глазки мухи — пока оно разделяет час жемчужины.

Звук — это единственное биение сердца, по мощности превосходящее китовое БАУМ. Джей слышит его на одно мгновение, прежде чем его разорванные барабанные перепонки окончательно отказывают, и остаётся лишь более тихая нота, слово, на этот раз не выкрикнутое, а прошептанное.

(Вживую)

1965

Что было дано?

1970

Что было дано?

1998

Что было дано?

2000

Что было дано?

2005

Джей рождается. Впервые.

0

Его нигде нет. Он висит в подвешенном состоянии. Вверх ногами. Возможно, мёртв. Нет желудка. Нет второго желудка. Нет пищевода. Нет зубов. Нет языка. Нет рта. Представления о плоти больше не организованы в принципы. Он пытается пошевелить конечностями, чтобы проверить, есть ли они у него. Результат неоднозначный. Он пытается открыть глаза, чтобы проверить, существуют ли они ещё.

Есть свет.

Солнце. Ничего подобного. Клубничный блеск, медленно стекающий мёд. Не плоско прилегающий к коже Джея, а ползущий, мягкий и тяжёлый. Он тянется к нему, и это говорит ему, что у него есть рука, по крайней мере одна рука, и это активирует его спину — то, что, как он надеется, может быть его спиной. Да, позвоночник распрямляется, у него есть позвоночник — невероятная новость.

Он пытается понюхать — и, ого, запах есть! — он погружен в густые, мясные ароматы, которые проникают сквозь его зубы — у него есть зубы — как карамель, прежде чем начинают наполнять его горло. Джей давится — у него есть шея, грудь — и этот толчок пробуждает другие части тела. У него есть живот. У него есть нога, может, даже две.

Джей осознает, что ничего не слышит, только когда начинает что-то слышать: басовитые трели, прорезающиеся сквозь стучащую тишину. Звуки как будто вывернуты наизнанку, перевернуты, но он без труда их распознает. Этот шипение — прибой океана. Эти крики — чайки. Эти громкие звуки исходят от людей.

Люди.

Люди кричат. Ему хотелось бы крикнуть в ответ. Возможно, он даже вспомнит, как говорить без пластикового регулятора. Но он не может дышать. Почему не может? Он обнаруживает, что у него есть губы; он приоткрывает их, пытается что-то сказать.

Горячая, скользкая поверхность плотно прилипает к его губам. Дыхательные пути заблокированы. Джей качает головой — у него есть целая голова, шея хрустит — у него есть шея, а внутри неё — мозг — мозг, весь его. Но его губы скользят от одной влажной поверхности к другой. Он близок к воздуху, глотает несколько пузырьков, видно солнце, значит, воздуха должно быть больше, но он снова задохнётся, если не найдёт его побыстрее.

0

Руки, ноги, всё, что у него осталось, — он движется, задействуя любую работающую мышцу, из ран хлещет жидкость, кости стучат. Он — Placentonema gigantissima, гигантский червь, корчащийся лицом по волнистым мышцам, прохладным губкам жира, жгучей жидкости, горячим брызгам, газам, словно осязаемым предметам.

Алый солнечный свет пробивается сквозь завесы кровавого геля. Хихикающие рыбаки всегда так говорили: ничто не кровоточит так, как печень. План Джея сработал — он пробил дыру в ките — и он поднимает голову, словно этого достаточно, чтобы выбраться. Его кожа головы упирается в что-то твёрдое. Он заперт. Воздуха по-прежнему нет. Шестьдесят тонн кашалота сместились, и теперь нет желудка, который мог бы его защитить. Если опрокинется не тот орган, обрушится позвоночник — что угодно, — Джея раздавит.

Взрывы артиллерии: сапоги топают по океанским волнам. Скрип весел в уключинах, люди собираются, пробираются через залив, усыпанный выпавшими внутренностями, так близко, что их крики звучат пронзительно и сухо. Еще и другие звуки — повторяющееся, гулкое «твак, - словно эхо взорванной им бомбы, но свежее, четче, лучше.

Почти так же хорошо, как воздух.

Рука Джея запуталась в паутине липкой ткани, нога застряла в «тыкве-фонаре» разорванного органа. Теперь он визжит, грудь подергивается, он вдыхает кровь вместо воздуха, она сгущается в горле. Другая кровь, однако, липко засыхает на его лице, что говорит ему о наличии ветра, но где, блядь, он?

Он прищуривается сквозь багровый свет и не видит ни одного из тех конфетных цветов, которыми в учебниках по биологии обозначают органы: - легкие» — сиреневые, - почки» — коричневые, как имбирный пряник, - кишечник» — розовый, как жевательная резинка. Всё красное — куски кита, маскирующиеся под случайные предметы, вытащенные из мусорного контейнера. Окровавленные стеллажи, окровавленные блузки, окровавленные тарелки, окровавленные перчатки бейсболиста, ложе из окровавленных, сдувающихся воздушных шаров. У Джея галлюцинации, потому что он умирает, он — Митт на свалке Шеол, ныряющий в ад.