Джей прокручивал эту фантазию сотни раз. Но ему никогда не суждено будет её воплотить: самоубийство Митта покончило со всеми мечтами о триумфе. Мало того, что Джею пришлось жить по замыслу Митта. Теперь ему ещё и умирать придётся так, как хочет Митт.

- Ты всегда хотел быть большим человеком. Ну, ты его получил. Шестьдесят тонн.

(В воде вес не измеряется)

- Твой жир? Мой компенсатор плавучести? Одно и то же, да?

(Здесь мы весим одинаково)

- Если это правда, то ты такой же бесполезный кусок дерьма, как и я. Не можешь отрегулировать парус. Еле тащишь свой баллон.

(Не нужно бороться, когда мы все весим одинаково)

- Работай до часа жемчуга! Будь сильнее! Будь больше! Хватит плакать! Хватит плакать! Хватит плакать!

(У кита глаза по обеим сторонам головы, Джей)

- Что? Ты даже не пытаешься…

(Он не может видеть то, что находится прямо перед ним)

Это про Митта, думает Джей. Про любого одержимого и самоправедного. Гениев. Учёных. Художников. И одиночек-дайверов тоже. Если бы люди такого калибра смотрели прямо перед собой, прямо на своих надоедливых близких, весь мир бы страдал. Вот в чём суть.

И это чушь собачья.

Джей сыт по горло тем, что именно он тот, кто близок к срыву.

Тот, кого пожирают, не может вечно уступать пожирателям.

Он снова подносит клюв, чтобы ударить, выжидая подходящего момента.

((((ДЖЕЙ, НЕ НАДО))))))

((((ДЖЕЙ, МЫ НЕ МОЖЕМ ИЗМЕНИТЬ СВОЮ ПРИРОДУ))))))

((((ДЖЕЙ, ПОДУМАЙ, ЧТО МЫ БУДЕМ ДЕЛАТЬ))))))

2021

Вместо этого он ловит себя на том, что думает о чём-то другом.

Восемь месяцев назад. За восемь дней до его семнадцатилетия.

- Как красиво, — говорит мама. - Твоему отцу бы это понравилось.

Джей указывает на шоссе № 1, расположенное в полуквартале от кладбища. Мимо с визгом проносятся грузовики.

- Да, он любил шоссе. Мёртвых опоссумов. Резину от шин.

- Хватит, — говорит Нэн. Она стремится к тому «закрытию» дела, которое предписал психотерапевт, и стоит на коленях у надгробия папы, словно актриса в кино. - Она имеет в виду океан.

Технически океан там, за рекой Олд-Салинас, за дюнами пляжа Мосс-Лэндинг. Но сегодня Рождество, прошло четыре месяца со дня смерти папы, и холодно как в аду, ветер кусает Джея за нос. Океан теряется в серой дымке. Видно только надгробие папы — не из гранита, не из мрамора. Из бетона. Даты, словно обвинения: 1965–2021.

Папе бы это понравилось? Нет, он бы возненавидел эту христианскую комедию. Однажды это постигнет их всех.

Джей представляет себе ещё четыре надгробия с высеченными на них годами рождения. Мама: 1970. Нэн: 1998. Ева: 2000. Джей: 2005.

С другой стороны, совсем другая надпись: ZARA, вытатуированная на бицепсе папы. Разве это не было доказательством любви? Мама однажды рассказывала Джею и его сестрам, каким буйным был папа, когда они познакомились, как он с нетерпением ждал, когда сможет устроить свою жизнь, устроить свою жизнь, завести детей, стать отцом. Мама не лжет. Но Джею трудно в это поверить.

В последнее время ему приходится бороться со многим. Стыд за то, что он не сделал для своего умирающего отца, чувство вины за то, что он не был рядом — физически — со своей матерью и сестрами. Что-то нарастает внутри него. Он пока не знает, что именно. Но он должен всё исправить. Каким-то жестом, чем-то смелым или доблестным, что покажет всем, как ему жаль, так, как не могут выразить это слова, особенно исходящие от него самого — неискусного и неразговорчивого.

Ева прижимает щеку к каменной могиле отца. Помпон на её вязаной шапке покачивается на ветру.

- Ненавижу, что его там нет, — хмурится она.

Нэн сердито смотрит на Джея, будто исчезновение папы — его вина.

Джей вздыхает, серое на сером, и смотрит на сад из камней. Мама затащила их всех сюда, раздражительная в своей малолитражке, мимо рукописных вывесок с рекламой жареных артишоков и сладких вишен, чтобы почувствовать Рождество как удар. Её любимый праздник — повод побаловать детей и насладиться их радостью, несмотря на то, что папа его ненавидел. Овечьи напевы, загрязнение окружающей среды из-за поездок, отходы от упаковочной бумаги, безбожный капитализм. Только кладбища, говорил папа, — это ещё большее мошенничество.

Но разве не было таких моментов? Джей мельком видит их, скрывающихся в тумане. Папа, согласившийся на шапку Санты в один год, использовавший нитку гирлянды, чтобы смастерить ярко-красную бороду. В другой год он, уставший, лежал на ковре и позволял Джею гонять свою новую игрушечную машинку по широким просторам своего огромного тела.

Теперь сам этот смельчак ушел.