Она вскакивает так резко, что стул отъезжает к стене.

— Ну и пожалуйста! — у неё дрожат губы.

Дверь за ней хлопает.

Валентина Ивановна откладывает газету и смотрит на дверь поверх очков.

А у меня за грудиной тут же наливается знакомая тяжесть. Мне становится страшно, так страшно, что я не могу вдохнуть.

— Сестра! — Валентина Ивановна жмёт на кнопку вызова над моей кроватью. — Сестричка, сюда!

Прибегает медсестра, щупает пульс, суёт мне под язык таблетку.

— Ирина Сергеевна, ну что же вы, — качает она головой. — Дышите. Медленно, вот так.

Я дышу…

Плакать мне нельзя. Нервничать нельзя. Даже горевать по своей жизни и то нельзя.

Тяжесть понемногу отпускает.

Медсестра уходит, а Валентина Ивановна тяжело поднимается со своей кровати, подходит и молча гладит меня по голове, как маленькую.

Тоска такая, что хоть вой, и под ребрами будто вырезали кусок, а вместо него оставили пустоту.

Глава 5

Глава 5

— Ирина Сергеевна, вам дочка пакет передала. На посту оставила.

Медсестра ставит на тумбочку большой пакет.

Внутри мои вещи и папка с документами. Сверху лежит записка, наспех нацарапанная на клочке тетрадного листа: «Документы и вещи. Кристина».

Войти она не захотела. Оставила на посту и ушла.

Я долго держу эту записку в руках, а Валентина Ивановна делает вид, что читает журнал.

Больше ко мне никто не приходит.

Ни муж, ни свекровь, ни коллеги. Только раз в пару дней на телефоне высвечивается сообщение от дочери.

«Мам, как ты?»

«Нормально», — отвечаю я.

И всё. Больше ни одного слова ни с её стороны, ни с моей.

Через неделю меня выписывают.

Врач долго объясняет, какие таблетки мне пить и как их не путать, и напутствует:

— Главное — покой, Ирина Сергеевна. Остальное приложится.

За руль мне пока нельзя, так что машина остаётся на больничной стоянке, а я вызываю такси.

Мне хочется только одного: закрыть за собой дверь своей квартиры, лечь и остаться одной в тишине.

В лифте приходится прислониться к стенке, потому что от слабости дрожат колени.

Вставляю ключ в замок, и проворачиваю. Какая тревога вползает в сердце, как будто что-то должно случиться. Что - то очень нехорошее…

Я держусь за ручку двери и боюсь входить, на лбу выступает холодный пот.

“Все плохое уже случилось, хуже не будет” - уговариваю я себя, хотя совсем в этом не уверена.

Открываю дверь и замираю на пороге.

Посреди прихожей стоит огромная коробка, на боку которой нарисована детская коляска.

Из кухни пахнет жареным.

Кто-то чужой хозяйничает в моем доме.

Я прохожу на кухню, не разуваясь.

У плиты стоит Илона в моём фартуке и помешивает лопаткой в моей сковороде, что-то напевая себе под нос.

Услышав шаги, она оборачивается и вздрагивает.

— Ой! Здравствуйте, — она прижимает ладони к животу, будто я сейчас на него наброшусь. — А вас уже выписали? А я вот тут… Паша сказал, вы еще не скоро придете…

Словно кирпичом по голове.

Я стою в дверях своей кухни и смотрю, как чужая беременная женщина готовит на моей плите.

— Паша! — кричит она через плечо. — Паш, иди сюда!

Он появляется из спальни, из нашей спальни, в домашней футболке, с мокрыми после душа волосами.

— Ир? — он останавливается в коридоре, и лицо у него вытягивается. — Ты чего не позвонила? Я бы встретил.

Губы у меня немеют.

— Что она здесь делает?

Паша трёт переносицу, переводит взгляд с меня на Илону и обратно.

— Ир, давай спокойно, ладно? Тебе нельзя волноваться. Илоне сейчас нужен уход, у неё давление скачет, врач сказал, чтобы она была под наблюдением. У нее съемная однушка на пятом этаже без лифта, она по лестнице подниматься не может. Так что она пока поживет здесь.

— Здесь? — не верю своим ушам.

— Ну да…

— В моей квартире.

— В нашей, Ир, — мягко поправляет он. — Квартира у нас общая.

— А я где буду жить? — спрашиваю я.

Паша мнется, отводит глаза и наконец выдаёт:

— Ну давай мы тебе в гостиной диван разложим. Поживешь пока там. Места всем хватит.

В гостиной.

На диване.

В своем собственном доме, где я вырастила дочь и где каждую мелочь выбирала сама.

Меня будто током ударило.

— Ты сдурел? — у меня срывается голос. — Я в своём доме буду каждый день на ее рожу смотреть? Как она в моем фартуке ходит? Как в моей ванной моется? Как ты её в нашей спальне…

— Паш, я же говорила, что она будет против, — тянет Илона и опускается на табуретку, держась за поясницу. — Ох, мне нехорошо.

— Ира, прекрати! — Паша повышает голос. — Видишь, ей плохо!

А мне?

Злость застит мне разум. Хочется схватить эту сковородку и треснуть по башке мужу и его подстилке заодно.

Только за грудиной вдруг наливается знакомая тяжесть, и боль растекается в левое плечо.

Мне становится страшно.