— Ирочка, вот твоя тумбочка, вот кнопка вызова, если что, жми и не стесняйся.

Санитарка помогает мне перебраться с каталки на кровать, и даже от этого голова кружится так, что приходится закрыть глаза.

Палата на двоих. Соседка у меня пожилая, полная, с добрыми глазами.

— Валентина Ивановна я, — представляется она. — Ты не бойся, тут хорошо. Врачи хорошие, кормят, правда пресно, но это ничего.

— Ирина… — говорю я.

На большее у меня пока не хватает сил. Санитарка ставит на тумбочку мою сумку.

Я долго смотрю на нее, прежде чем решаюсь достать телефон.

Ни одного пропущенного.

Ни от Паши, ни от свекрови, ни от Кристины.

Три дня меня не было, а никто даже не заметил.

Двадцать лет брака, и муж не позвонил узнать, доехала ли я до дома.

Внутри воцаряется пустота.

Из сумки выпадает сложенный вчетверо тетрадный листок.

«Ирина, машина на стоянке у больницы, ключи у медсестры. Поправляйтесь. Если что-то понадобится — звоните». И номер телефона. «Олег».

Чужой человек остановился на дороге, держал меня за руку и пригнал мою машину.

А свои даже не спросили.

Глаза щиплет от невыплаканных слёз.

Я долго набираю сообщение дочери. Буквы расплываются, пальцы не слушаются.

«Кристина, я в больнице. Инфаркт. Кардиология, третий этаж».

Отправляю и кладу телефон на грудь.

Ответ приходит через час.

«Мам, ты чего, я думала, ты на работе! Ты как? Сегодня никак, у меня пары до вечера, завтра приеду».

Я перечитываю сообщение несколько раз.

Сердце болезненно сжимается, и я закусываю губу до боли, чтобы не разреветься. Плакать мне нельзя.

К Валентине Ивановне в тот же вечер приходит муж, седенький, в очках, с бидончиком домашнего супа и пакетом яблок. Садится рядом, гладит её по руке и рассказывает, что кот опять стащил со стола котлету.

Я отворачиваюсь к стене, чтобы не смотреть.

— Ирочка, а к тебе-то кто придёт? — спрашивает Валентина Ивановна, когда он уходит.

— Дочь. Завтра.

Утром на обходе приходит врач, моя ровесница, с короткой стрижкой и строгим лицом.

— Ну что, Ирина Сергеевна, — она садится на край кровати и листает карту. — Самое страшное позади. Теперь лечение, режим и никаких волнений. Вы меня поняли? Никаких.

Я киваю.

— У вас что-то случилось перед приступом? — спрашивает она тише.

— Случилось.

Больше я ничего не говорю, и она не расспрашивает. Только сжимает мою руку и идёт к Валентине Ивановне.

Кристина приходит после обеда.

Я слышу её ещё в коридоре. Она громко говорит по телефону и смеётся.

Дверь открывается, дочь заглядывает в палату, не убирая телефон от уха.

— Всё, Илон, я зашла, потом наберу, — говорит она в трубку и только тогда поворачивается ко мне. — Привет, мам.

Её слова режут, как нож. Разговаривать с любовницей отца в палате больной матери… Воспитала дочечку.

— Привет, дочь, — говорю я тихо.

Она садится на стул у кровати, на самый краешек. В руках у неё ничего нет.

— Ну как ты? — спрашивает она и смотрит куда-то на капельницу.

— Живая…

— Ну хорошо, — кивает она.

Мне приходится перевести дух, прежде чем спросить дальше.

— Папа знает?

— Знает, — она отводит глаза. — Я ему сразу сказала.

— И что он?

— Сказал, что ты сильная, выкарабкаешься, — говорит она легко, будто передает привет. — А сам приехать не может. Илона разволнуется, а ей нельзя…

Беспощадная правда бьет с размаху под дых.

Ей нельзя…

А мне, значит, можно. Мне можно лежать под капельницей и ждать, пока хоть кто-нибудь из моей семьи вспомнит обо мне.

Я смотрю на дочь и не узнаю ее. Моя девочка сидит на краешке стула и ждёт, когда можно будет уйти.

Душа обливается кровью.

— Мам, — Кристина наконец поднимает на меня глаза, — я вообще-то по делу. Помнишь, ты обещала автошколу оплатить?

Я молчу.

— Там до пятницы надо внести, — торопится она. — Иначе место отдадут. Я тебе ещё весной говорила, и ты сказала, что оплатишь.

Автошкола…

Я лежу в кардиологии после инфаркта, а моя дочь пришла ко мне за деньгами на автошколу.

— А у папы… — я сглатываю и пробую снова. — У папы попросить не пробовала?

— Папа сказал, что ты обещала, значит, ты и платишь, — она пожимает плечами. — У него сейчас расходов много, им ребёнку всё покупать надо.

В груди у меня клокочет, кипит, к горлу подкатывает горячая волна.

— Кристина, ты в своём уме? — говорю я тихо, потому что громко у меня не получается. — Я тут за жизнь борюсь, а ты пришла ко мне деньги просить?

— Ну мам, — она осекается, — ну чего ты? С тобой же всё в порядке. Ты вон разговариваешь, тебя уже в палату перевели. А мне до пятницы надо, понимаешь?

Я смотрю на неё и не верю, что это говорит моя дочь.

— Уходи, — говорю я.

— Что?

— Уходи, Кристина. И чтобы я тебя больше не видела!