Дорогие мои, я рада видеть Вас) Добавляйте книгу в библиотеку, чтобы не потерять. Выкладка очень быстрая.

Глава 2

Калитка скрипит, и во дворе все поворачиваются ко мне.

Первой подскакивает Кристина, и телефон летит у неё с колен прямо в траву.

— Мам?!

Надежда Петровна роняет ложку в миску с салатом.

— Здравствуйте, — говорю я и ставлю пакеты на край стола. — Меня пораньше отпустили, вот я и приехала.

Паша стоит у мангала с полотенцем в руках и не двигается с места.

— Кристина, — я поворачиваюсь к дочери, — а о каком братике ты сейчас говорила?

Во дворе становится так тихо, что слышно, как шипит на углях мясо.

Дочь поднимает телефон из травы и трёт экран о колено, лишь бы на меня не смотреть. Свекровь отворачивается и разглядывает что-то у себя под ногами.

Молодая женщина кладет обе ладони на живот, а муж мой, делает шаг ко мне.

— Ира… Я все объясню… - говорит он примиряюще поднимая ладони.

Больше мне ничего объяснять не надо.

По их лицам я всё прочитала, и от этого становится так страшно, будто я стою на краю обрыва, а земля под ногами уже осыпается.

— Ир, давай в дом зайдем, — говорит Паша тихо. — Поговорим спокойно.

— Нет уж, давай здесь, — я отступаю на шаг. — Здесь все всё знают, я смотрю. Одна я в неведении!

— Ну здесь так здесь, — он садится к столу, напротив неё, и вытирает ладони о колени. — Это Илона. У нас с ней будет сын.

Слова доходят до меня как сквозь вату.

Я слышу их, понимаю каждое по отдельности, только сложить вместе не могу. Мой муж. Сын. Не со мной.

— Срок какой? — спрашиваю я.

— Седьмой месяц, — отвечает она сама, спокойно, будто на приеме у врача.

Седьмой месяц…

Кровь стучит у меня в висках так, что закладывает уши.

Всё это время он приходил домой, ложился рядом со мной, целовал меня по утрам, а я ничего не замечала.

Как я могла быть такой слепой? Как можно жить с человеком бок о бок и не почувствовать, что он давно уже чужой?

Обида поднимается во мне глухая, тяжелая, и от нее темнеет в глазах.

Мне стыдно. Стыдно до жжения в щеках, будто меня раздели посреди этого двора и оставили стоять на виду. Они ведь все знали. Сидели тут, ели шашлык, смеялись, а я была для них дурой.

И Кристина… Моя дочь с ними!

— Ты знала? — поворачиваюсь к ней.

— Папа просил не лезть, он сам хотел сказать. — она отводит глаза.

Моя девочка, моя родная, ради которой я жила, все эти месяцы смотрела мне в глаза и молчала.

Вот это больнее всего…

Сердце рвётся на части, и я не знаю, что мне с этой болью делать, кричать или молча её проглотить.

— Мам, ну а что я должна была сделать?! — вскидывается Кристина. — Вы взрослые люди. Сами разберетесь…

— Ирочка, ты сядь, — подаёт голос свекровь. — Сядь и не кричи. Илоночке нервничать нельзя, ей рожать скоро.

— Ей нельзя, — говорю я. — А мне, выходит, можно.

— А ты у нас всегда сильная была, — Надежда Петровна наконец смотрит на меня прямо. — Ты пойми правильно, Ира. Пашке под пятьдесят, а сына нет. Ты ему больше не родишь, а девочка молодая, здоровая.

Вот, значит, как…

Выходит, я свое отслужила, и меня можно отставить в сторону, как старую мебель, которую и выбросить жалко, и держать на виду стыдно.

Внутри у меня всё кипит от гнева, и я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Ещё немного и я схвачу со стола эту миску с салатом и надену её свекрови на голову.

— Мам, ну хватит, — морщится Паша. — Ир, послушай. Я тебя на улице не бросаю. С квартирой решим, всё по-человечески сделаем.

— По-человечески, — я смотрю на него и вижу перед собой чужого мужика в полотенце. — Ты в нашей квартире ее принимал?

Он краснеет пятнами и отводит глаза.

— Пару раз заходили.

— Пару раз, — повторяю я.

Меня передергивает от брезгливости. В моём доме, на моей постели, среди моих вещей. Я больше никогда не смогу лечь на эту кровать.

— Паш, ну хватит уже, — Илона тянется к его руке. — Мне от этого всего нехорошо.

Мой муж наклоняется к ней и гладит её по плечу.

— Тихо, Малыш, — говорит он ей. — Всё, успокойся.

«Малыш».

Так он называл меня, когда мы только поженились, и я думала, что это слово навсегда моё.

Ревность и боль сплетаются во мне в такой тугой узел, что я не могу вдохнуть.

Злые слезы жгут мне глаза, только пролиться я им не даю.

— Ясно, — говорю я.

Больше мне здесь говорить не о чем и слушать нечего.

Я поворачиваюсь и иду к калитке.

— Ир, ну ты куда? — Паша поднимается из-за стола. — Ира! Нам поговорить надо!

— Завтра заберешь свои вещи, — отвечаю я, не оборачиваясь. — Ключи оставишь в почтовом ящике.

— Да погоди ты!

— Мам! — зовёт Кристина.

Я не оборачиваюсь.