— Я этого не говорила.

— И не нужно. У тебя все на лице написано, — самодовольно заявил он. — Если тебе от этого легче, то это взаимно.

Сердце затрепетало. Ему приятно на меня смотреть. Я попыталась отогнать эту мысль, он ведь в синем, мне нужно держаться от него подальше, но никто и никогда не говорил, что я достойна взгляда, не говоря уже о том, что на меня приятно смотреть. Я не могла остановить тепло, разливающееся в груди, независимо от его источника.

— Так ты здесь потому, что тебе нравится на меня смотреть? — спросила я.

— А если и так?

Хэл сделал шаг ко мне, и я еще сильнее вжалась в стену. Запустив руку в волосы, он хмыкнул:

— Ну конечно. Дело в синем цвете, да?

Я покачала головой, сердце бешено колотилось. Дело в синем? В моем одобренном статусе? В моем воспитании? Хэл кивнул каким-то своим мыслям, прочитанным на моем лице, и повернулся к выходу.

— Нет, — призналась я, останавливая его. Я дрожала, но выдержала его взгляд. — Дело не в синем, во всяком случае, не совсем. У меня никогда не было посетителей. Вообще никогда.

— И как давно ты здесь работаешь? — спросил Хэл.

— Десять лет.

В его глазах что-то изменилось. Он шумно выдохнул.

— Долго же ты была одна. Но мне пора идти, солнце уже взошло. Мне нужно быть внизу.

— Внизу? Ты имеешь в виду Нижний город?

Хэл усмехнулся.

— Как я уже сказал, я не могу выдавать тебе все наши секреты.

— Если ты когда-нибудь… — я сделала шаг от стены, кровь стучала в ушах от собственной дерзости. — Если ты когда-нибудь захочешь вернуться и поговорить об искусстве… я всегда здесь.

Уголок его рта пополз вверх, обозначив ямочку.

— Возможно, так и сделаю. До встречи, Эмелин.

Он ушел.

Я смотрела на пустой дверной проем, словно это было одно из произведений древнего искусства, оставляющее после себя больше вопросов, чем ответов. Какие секреты он хранит? Хэл сказал «внизу», а не «Нижний город». Это никак не вязалось с тем, что мне рассказывали о носителях синей формы со значительными дефектами.

Я посмотрела на мужчину в синем на картине, на его вечную борьбу. Поколебавшись, нажала «удалить», и он исчез.

Я обработала оставшиеся двадцать два пункта из списка, ловя себя на том, что смотрю на пустую дверь едва ли не чаще, чем на картины. Многие из них были пейзажами, пестревшими яркими цветами, пышными деревьями и сверкающими водоемами. Я бережно хранила в памяти эти отголоски мира, который древние люди стремились запечатлеть, мира, совершенно непохожего на наш. Город, построенный иллумами, был блестящим и заасфальтированным — по крайней мере, в пределах городской черты. Может, поэтому здесь больше не создавали произведений искусства? Не осталось ничего, что могло бы вдохновить? За все время работы здесь я ни разу не видела ни одной картины, датированной периодом после Последней войны.

Последняя картина изображала женщину с младенцем на руках. Третья фигура, облаченная во все белое, склонялась перед ребенком. Не знаю, сколько времени я разглядывала ее, прежде чем нажать «удалить», даже не проверив, куда ее следовало направить. Теперь придется придумывать причину для отчета. В архивах нам всем выдавали журналы отчетности — текущую запись любых необычных находок. Я понятия не имела, как выразить словами то, что необычной, поразительной здесь была каждая деталь. Мои отчеты постепенно превращались в элегии. Ло утверждала, что в большинстве случаев сдает свой журнал пустым.

Привычный писк сканера у двери наконец подал сигнал, и я успела дописать заметки в отчет до того, как экраны погасли. Собрав вещи, я дождалась еще одного резкого звука — сканер считал данные с моего запястья, — и бросилась прочь от призраков уничтоженных мной картин.

По мере того как я поднималась на поверхность, из других отделов архива в лифт заходили женщины в сером. Никто друг с другом не здоровался. Двери лифта распахнулись в главный вестибюль, куда врывались свет и звуки жизни. Я выдохнула воздух, который, сама того не замечая, задерживала, и направилась к огромным стеклянным дверям, где меня уже ждала Ло. Роскошные люстры под потолком ловили угасающие лучи солнца, рассыпая крошечные радуги по всему мраморному залу. Каждая поверхность сверкала и лоснилась.

— Привет, как работалось? — спросила я.

— Нормально, отправила кучу книг на убой, — ответила Ло. — Сегодня ни одной не спасли.

Мы вышли из здания, и я замерла на залитом солнцем пятачке, подставив лицо теплу и зажмурившись.

— Тебя никогда не гложет то, что мы уничтожаем потенциально важные вещи?

— Ни капли, — отрезала Ло. — Было бы важно, иллумы бы оставили.