Просиживая годы в одиночестве в этом кабинете, я думала о репродуктивном соглашении, гадая, существует ли еще Наверху та красота, которую древние люди запечатлевали в мазках краски. Фантазии навещали меня в постели, пока мне изо дня в день вдалбливали мое предназначение. Мгновение в изящном платье. Добрый мужчина из элиты, кружащий меня на паркете, пока я не забуду весь кошмар последних двадцати семи лет.

Он танцевал бы со мной так, словно я особенная, шептал бы на ухо имя: Эмелин. Разгонял бы слова о моей неполноценности, что преследовали меня всю жизнь. Он сжимал бы меня в объятиях, приближал свое лицо к моему… пока наши глаза не встречались бы, и он не признавал бы меня недостойной, как поступал любой представитель элиты.

Вечное гудение потолочного светильника смешивалось с фразами, от которых невозможно убежать.

Это отродье все испортило.

Ей место в синем.

Мне плевать, что ты с ней сделаешь.

Убери ее с глаз моих.

Улыбающаяся женщина помогала держаться, ее сила заполняла комнату. Спираль навязчивых мыслей затихла перед ее сдержанной красотой, словно она видела меня насквозь, обнажая все секреты.

Я нажала «удалить». Улыбка словно зацепилась за меня, прежде чем исчезнуть. Кабинет снова превратился в морг, исчезли цвет, свет и выбор. Место для уничтожения. Четыре белые стены, металлический стол, экраны, закрывающие дверной проем, и одна свисающая лампа.

Город обладал невероятными технологиями. Я часто думала, зачем иллумы заставляют нас выполнять задачи, с которыми легко справились бы машины. Зачем они позволяют нам видеть то, что было раньше. Словно сортировка этих реликвий показывала, как легко они готовы выбросить то, в чем не видят ценности. Напоминание всем женщинам репродуктивного возраста, что ждет нас, если мы не оправдаем надежд Всеобщего Блага.

Следующая картина изображала мужчину в синей одежде, мало чем отличавшейся от моего повседневного серого платья. Он сидел на простом деревянном стуле, обхватив лицо руками, и его боль оставалась осязаемой даже спустя столько лун. Это казалось почти неприличным, словно я вторгалась во что-то глубоко личное. Возможно, иллумы правы, избавляя новый мир от старого, если тот приносил столько страданий. На экране было написано: «На пороге вечности».



— Как думаешь, что с ним случилось? — раздался приятный, безошибочно мужской голос, и я вздрогнула.

За экранами и проецируемой голограммой, в тени дверного проема, стоял мужчина, загораживая коридор. В нем чувствовалась дикая, суровая красота. Он разглядывал кабинет с таким видом, будто имел на это полное право. Волнистые темно-русые волосы небрежно падали на лицо.

— Я… я не знаю, — пробормотала я.

Губы незнакомца тронула полуулыбка, на левой щеке показалась ямочка, и к моему лицу хлынула кровь.

Сюда никто никогда не приходил. За десять лет работы я не видела здесь ни души. Взгляд намертво прикипел к его красивому лицу, я не могла отвернуться.

— Думаю, он потерял кого-то, кто был ему дорог, — мужчина прислонился к дверному косяку, глядя на голограмму.

Я могла бы задать миллион вопросов: «Кто ты?», «Что здесь делаешь?», «Есть ли у тебя разрешение?», «Почему ты так чертовски красив?», но озвучила то, что волновало меня больше всего, хоть и было опасным:

— Ты… интересуешься искусством?

— Да. А ты разве нет?

На одно безумное мгновение я подумала: а вдруг это кто-то из элиты пришел оценить меня для брачного контракта? Вдруг он и есть мой предполагаемый партнер? Внезапно я ощутила отчаянное желание — совсем как Ло — оказаться принятой. Мужчина повернулся ко мне, но я тут же уставилась на свои колени, не смея встретиться с ним взглядом. Я не могла рискнуть тем, что меня увидят. Не сейчас.

— Всегда, — наконец призналась я, и от собственной честности сердце болезненно забилось. Я сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. — Ты всегда им интересовался?

— Нет, только в последнее время.

— Искусство там популярно? — спросила я. Увижу ли я настоящее искусство в облаках?

— Не могу выдавать наши секреты, — мягко ответил он, — но, возможно, когда-нибудь я тебе все покажу.

Внутри все сжалось то ли от предвкушения, то ли от предчувствия беды, а может, и от того, и от другого. С самых малых лет мне твердили, что я стою ниже элиты. В Академии это вбивали в голову ежедневно, и эти уроки переплетались с жестокими наставлениями биологического отца. Неужели они ошибались? Предательская мысль, за которую можно поплатиться. Нам запрещалось сомневаться в иллумах.