Я замерла, практически перестав дышать, потому что в его тоне было что-то странное, маниакально-одержимое, от чего по позвоночнику моментально пополз царапающий холодок. Зачем он это говорит? К чему весь этот жалкий спектакль про поиски, если он сам вышвырнул меня, словно я была похуже пустого места?

Я совершенно не понимала, как он смеет стоять здесь, смотреть на меня своими невыносимо темными глазами и спрашивать, где я была после того, как лично разрушил меня на куски.

— Где я была — тебя совершенно не касается, — предприняв еще одну отчаянную попытку вырваться, я задергалась в его железной хватке, упираясь руками в его грудь.

Ничего не вышло. Стена. Непробиваемая, обжигающая жаром стена. По итогу мне это до ужаса надоело, да и силы стремительно заканчивались, уступая место чистой, слепящей ярости. Он, черт бы его побрал, совершенно не имел никакого права меня касаться. Ни сейчас, никогда-либо еще.

— Отпусти.

— Касается. Всё, что связано с тобой, касается меня, поэтому рассказывай, Вэнс, где ты была и что за мужик вынес тебя на руках и увез, — произнося каждое слово с такой тяжестью, что от вибрации его груди у меня сдавило легкие, он подался еще ближе.

Уже в следующее мгновение его горячие ладони скользнули ниже. Прямо на мои бедра. И это бесцеремонное прикосновение обожгло меня яростью намного сильнее того, каким властным, приказным тоном он задавал свои вопросы.

Терпкий, густой запах кофе забил мои рецепторы, словно бы пытался ластиться и мягко подавить волю, проникая в кровь, но я всё еще слишком хорошо помнила, насколько чудовищно он мог давить и уничтожать своей аурой. Стирать в пыль одним лишь взглядом.

— Тебе не кажется, что после того, что ты мне сказал, ты вообще не имеешь права меня касаться? — нервно переступив с ноги на ногу, я решила действовать иначе, ведь уговоры с этим монстром никогда не работали.

Стиснув зубы до ноющей боли в челюсти, я со всей силы вцепилась короткими ногтями в каменные мышцы на его груди. Едва не ломая собственные ногти о жесткую ткань его одежды, я царапала с диким, первобытным желанием сделать ему больно, навредить в ответ, пустить кровь. Хоть как-то сделать больно.

— Тебя не касается ни моя жизнь, ни то, кто меня держит на руках. Я больше не твой якорь, и, между нами, всё кончено.

Возможно, мне лишь показалось из-за адреналина, бьющего по вискам, но огромное тело Костера едва заметно дернулось. Вот только легче мне от этого не стало, потому что атмосфера вокруг нас вмиг стала удушливой, густой, невыносимо подавляющей. Словно само пространство сжалось, выкачивая кислород. Парень злился. Сильно. Буквально до предела. Его большие руки на моих бедрах сжались крепче, не переходя грани дозволенного, но даже так это было раздирающе больно на моральном уровне.

Горячий протест кипел в моей крови подобно лаве, пульсируя в висках, но нестабильное состояние Костера явно подсказывало, что сейчас он находится именно на той хрупкой грани, которая близка к безумию.

— Я так не считаю. И не понимаю, почему ты не хочешь рассказать, где ты была, — его голос стал на ниже, превратившись в угрожающий, вибрирующий рык.

Оттолкнув его еще сильнее, вкладывая в этот толчок всё свое отчаяние, я почувствовала, как ремешок сумки окончательно соскользнул с моего плеча. И даже несмотря на ее небольшой вес, она больно давила на локоть, мешая двигаться, оттягивая руку вниз.

— Я был не прав, и признаю это. И хотел загладить вину, — произнес он, глядя на меня сверху вниз так, будто одно его признание должно было стереть все шрамы на моем теле.

— Ты мне больше никто. Мы абсолютно чужие друг другу люди, — опустив руки вдоль тела, словно сдаваясь, я позволила сумке соскользнуть и звонко шлепнуться на пол, отказываясь даже смотреть на нее. В конце концов, сейчас было совершенно не до вещей. — Поэтому я не считаю нужным тебе рассказывать о себе. И мне совершенно не нужно, чтобы ты что-то там заглаживал. Но... если ты правда чувствуешь себя виноватым, ты можешь сделать для меня кое-что.

— Не говори так. Ты чувствуешь это безумие, которое связывает нас. Ты по-прежнему моя женщина, — низкий рокот его голоса отдался в моей груди тяжелой вибрацией, резонируя с моим собственным колотящимся сердцем. — Что я могу сделать, чтобы ты простила меня?

— Забудь обо мне и сделай вид, что мы абсолютно не знакомы. — Задрав голову вверх я прошептала это практически в самые губы Костера. Ведь он склонился ко мне настолько близко, что сейчас в тусклом свете коридора были отчетливо заметны тёмные, круги под его глазами. Черты его лица безжалостно заострились, сейчас он был похож на обезумевшего бога войны больше, чем когда-либо.

Услышав мои слова, альфа замер. Его тяжелая челюсть была напряженно сжата до такой степени, что желваки ходили ходуном, а губы превратились в тонкую, жесткую полоску. Он слегка прикрыл веки, словно сдерживая рвущегося наружу монстра, и острием клинка своих темных глаз медленно, препарируя, прошелся по моему лицу.