Меня встретили тепло и давление ее узкой дырочки — и ощущение, настолько безумно приятное, что я забыл, как дышать. Обычно я мог заниматься анальным сексом или нет, но когда я продолжал проникать глубоко в Авиву, а она кричала, обхватив трусики, наполовину от боли, наполовину от удовольствия, я решил, что буду заниматься этим.

И заниматься этим.

И заниматься этим.

Я был единственным. Никто раньше не обладал ею таким образом. Ни тот придурок Том, с которым она встречалась, ни кто-либо другой. И никто другой никогда не будет обладать ею таким образом. Ни Дэйв Лоусон, ни тем более не Дилан Джонатан. Я. Только я.

Ее тело сопротивлялось моему медленному проникновению. Оно хотело, чтобы я ушел, так же как и его владелица. Но это было неправильно. Теперь я был его владельцем. Теперь я был ее хозяином. И, как и Авива, ее задница в какой-то момент перестанет сопротивляться мне, обнаружит, как приятно поддаваться мне.

— Никогда, — простонала Авива, прижавшись к трусикам.

Сначала я подумал, что она говорит «нет», но потом понял, что это я сказал вслух. Я был так увлечен тем, как приятно было быть внутри ее сладкой, узкой задницы, что потерял контроль над своими словами.

Ну, ладно.

Она могла бы услышать и остальное.

Сжимая ее бедро, чтобы удержать на месте, я рассказал ей все свои мысли, неважно, насколько они были грязными или жестокими, нежными или уязвимыми. Я сказал ей, как хорошо она себя чувствовала, как горячо, как туго.

Как ее попка сжимала меня так сильно, что было почти больно.

Как я даже не вошел в нее полностью, а уже хотел кончить.

Как я собирался наполнить ее шлюшную попку таким количеством спермы, что она будет вытекать из нее несколько дней.

Как все будут чувствовать ее запах и точно поймут, что произошло — и что ей это понравилось.

Как было очевидно, что ей это понравилось, моей маленькой шлюшке; Я слышал это в ее стонах, чувствовал в том, как дрожало ее тело, видел, как ее киска становилась всё влажнее, чем глубже я входил.

Как осознание того, что я был первым здесь, доставляло мне такое удовлетворение, что я не мог выразить это словами, только чувство в костях и груди, чувство, которое навсегда поселилось во мне.

Как я буду последним человеком, которого она когда-либо почувствует здесь. Как я убью любого, кто даже попытается.

Как я не мог себе представить, что когда-нибудь буду трахать кого-то еще, после того как я имел ее.

Как она была для меня единственной.

Я почти не осознавал слов, которые говорил ей. Я слушал ее стоны, а не бессмыслицу, вырывающуюся из моего рта.

Наконец, я достиг дна, мои яйца уперлись в ее киску.

— Ты моя, ты гребаная лживая вороватая красивая блестящая сладкая идеальная маленькая сучка, — сказал я ей на одном неглубоком вздохе. Мне нужно было больше, я хотел толкаться, чувствовать ее обнаженную кожу на своей. Я сорвал с себя худи и футболку, не обращая внимания на то, где они упали, чтобы прижать свою грудь к ее спине.

Я вырвал трусики из ее рта, потому что мне нужно было слышать ее, когда я вытаскивал член и снова входил в нее.

— Я ненавижу тебя, — проговорила она, издавая гортанный стон.

Я поцеловал ее шею, заставив ее замолчать. — Я знаю, принцесса, я знаю. Я тоже тебя ненавижу.

— Я ненавижу то, как сильно я тебя хочу. То, что не могу выбросить тебя из головы. То, что ты так глубоко проник в мою душу, что я боюсь, что никогда не смогу тебя выкинуть. Я ненавижу то, что когда ты меня отпустишь, ты все равно будешь преследовать меня вечно, и я ненавижу то, как сильно я всегда буду желать, чтобы ты оставил меня.

Ее слова наполнили меня триумфом, доказав, что я не одинок в этой безумной одержимости, в этой потребности быть рядом с ней навсегда. Я погладил ее волосы.

— Я никогда тебя не отпущу.

Я отпустил ее, переместив одну руку, чтобы обхватить ее мягкий живот. Другой рукой я проследил по шелковистым завиткам, покрывающим ее киску, пока не достиг ее клитора. Начав поглаживать ее клитор восьмеркой — символом вечности — я продолжил толкаться, ускоряя темп, чтобы соответствовать ее гортанным стонам, пока она боролась с веревками вокруг запястий и джинсами вокруг лодыжек. Боролась и проигрывала.

И наконец, наконец, подчинилась. Она перестала сопротивляться, расслабившись в моих объятиях, ее стоны больше не были гневными, а умоляющими.

— Разве не приятно сдаться?

Мой голос был глубоким. Я держался за свою чертову жизнь, мои яйца были как камни, позвоночник горел от желания кончить.

— Да, — стонала она.

Боже, услышав от нее слово «да», мой член стал чертовски твердым, тверже, чем я когда-либо мог себе представить.

— Ты кончишь для меня, Авива. Ты кончишь, и я тоже кончу, и заполню тебя до краев, оставлю на тебе свой след, завладею тобой.

— Джек, о боже, Джек, — кричала она.