– Я заработал, – торопливо пояснил я. Меня вдруг как будто кипятком ошпарила мысль, что тетя Маша может заподозрить меня в воровстве. – Мне бабушка Сильвестровна платит за то, что я ей помогаю по хозяйству.

– Вера Сильвестровна? Она наняла тебя для помощи по дому? Да, это действительно прекрасный выход и для нее, и для тебя. Какая же она молодец, – задумчиво произнесла Мария Сергеевна. – И ты молодец, разумеется. Забирай деньги, сейчас будем обедать.

– Это вам, – сказал я и, видя ее непонимающее лицо, объяснил: – На продукты. Вы же меня кормите. Это мой вклад.

– Малыш, – ее лицо изменилось. – Неужели ты думаешь, что я могу взять с тебя деньги за еду, зная, как вы нуждаетесь. Отнеси их лучше маме и попроси купить тебе новые ботинки. Хотя нет, на ботинки все равно не хватит.

– Вот именно, – согласился я. – Ботинки двадцать тысяч стоят, как минимум. А накопить мамка не сможет. Пропьет. Тетя Маша, вы заберите деньги, а то я у вас больше обедать не стану.

Пять тысяч Мария Сергеевна тогда взяла, и в следующие несколько месяцев брала тоже. На них в том далеком 1994 году можно было купить примерно двенадцать батонов, или четырнадцать буханок черного хлеба, или три литра молока, или семь килограммов сахара, или два десятка яиц. Впрочем, на яйца бы не хватило. Свою детскую наивность я осознал гораздо позже, но тогда, благодаря своему скромному вкладу в их семейный бюджет, по крайней мере, не чувствовал себя нахлебником.

Все оборвалось в середине июля, когда моя мать, по обыкновению выгнавшая меня из дворницкой, осталась проводить время со своим «другом». После дяди Валеры были дядя Слава, дядя Коля, дядя Савелий и дядя Олег. Очередного собутыльника велено было величать дядей Игорем, и они с мамой оба отравились принесенным им суррогатом. Мама умерла сразу, а дядя Игорь через два дня в больнице.

Свой девятый день рождения и начало учебного года в четвертом классе я встретил в детском доме. Я до сих пор помню, как плакала тетя Маша, когда меня увозили туда. Я же вцепился в ее юбку крепко-крепко, пытаясь отсрочить ту печальную неизвестность, которая ждала меня впереди.

– Малыш, я постараюсь тебя забрать, – шептала она, шмыгая носом и гладя меня по голове. – Вот прямо завтра пойду в органы соцзащиты, узнаю, какие нужны документы, начну процесс оформления опекунства и, как только мне разрешат, заберу тебя. Обещаю.

В детском доме я ждал ее каждый день до Нового года, а потом перестал. Я вдруг понял, что тетя Маша не приедет и не заберет меня к ним, в ту идеальную семью, в которую я так стремился. Я понимал, почему она так поступила. Мария Сергеевна выбрала спокойную размеренную жизнь, в которой нет места сыну нищей пьянчужки, кончившей жизнь чуть ли не под забором. Она выбрала возможность не объясняться с мужем, не выдерживать ревность сына, не возиться с чужим ребенком, наконец. Она выбрала не меня.

* * *

Убийство, которое расследовал следователь Зимин, не выглядело сложным, в первую очередь потому, что убийцу задержали фактически над трупом. Генеральный директор крупной строительной фирмы, придя утром на работу, обнаружил распростертое на ковре тело своего заместителя, а рядом главного юриста фирмы с окровавленным ножом в руках.

Юрист раскачивался вперед и назад, стоя на коленях и недоуменно рассматривая собственные залитые кровью руки. Генеральный директор, хоть и был мужиком не робкого десятка, а подходить побоялся, аккуратно притворил дверь кабинета, выскочил из приемной, заперев ее снаружи на ключ, после чего вызвал службу охраны. Те уже, прибыв на место и оценив ситуацию, позвонили в полицию.

Через полчаса потенциального убийцу увезли, в кабинете работала следственная группа, а старший следователь Зимин допрашивал гендиректора, который, хотя и не мог до конца прийти в себя, показания давал четко и спокойно.

На работу в этот злосчастный день он приехал на час раньше обычного. Ему предстояла командировка в соседний регион, а потому он хотел спокойно подготовиться до того, как начнется ежедневная круговерть дел, совещания и планерки.

Именно потому, что до начала рабочего дня оставалось еще много времени, в офисе никого не было, кроме дежурного охранника на входе. Кивнув ему, гендиректор, которого звали Игорем Николаевичем Маклаковым, поднялся на второй этаж, где располагалась его приемная, прошагал по пустому коридору, достал из кармана ключи и в этот момент обнаружил, что дверь в приемную приоткрыта.

Это было странно, потому что секретарша Марина приходила на работу обычно минут за десять до начала рабочего дня. Делать в офисе в восемь часов утра ей было совершенно нечего, но факт оставался фактом. Игорь Николаевич вошел в приемную, которую он, вместе с секретаршей, делил со своим заместителем Олегом Петровичем Никоновым, и обнаружил, что дверь в кабинет Никонова распахнута настежь, и оттуда доносятся какие-то странные звуки, похожие на собачий скулеж.