— Да, это правда! Моя целительная сила другого рода. Пока я нахожусь в теле принца, он получает пользу от того, что мой народ считает само собой разумеющимся, но чего так отчаянно не хватает многим другим существам, таким как люди. Удачи ему!

— С этим не поспоришь, — согласилась она. — Но я должна предупредить тебя, чтобы ты не делал этого в присутствии остальных. Они подумают, что ты сошел с ума.

— О, я понимаю. — Он кивнул. — Полезно знать.

— Статус принца дает тебе много возможностей. Я имею в виду, что возвышенному принцу могут сойти с рук вещи, которые не сойдут другим.

— Я заметил, что они неохотно задают мне вопросы, а тем более возражают против чего-нибудь, что я говорю, что я хочу. Это оказалось полезным.

— Да, — сухо сказала она. — Принц гораздо лучше подходит для твоих задач, чем Кем.

— Можно и так сказать, поскольку ты очень заботишься о мальчике и совсем не заботишься о принце. Что ж. — Он склонил голову набок и искоса взглянул на нее, его глаза блестели, а взгляд был дразнящим. — Возможно, тебя заинтересует привлекательная фигура принца.

Она усмехнулась, потому что не ожидала от него такой откровенности.

— Может и так, но при любых других обстоятельствах я бы не сидела здесь и не разговаривала с принцем. Нет, подожди, это не совсем так. Он бы со мной не разговаривал.

Его плутовская улыбка сверкнула, когда он призывно наклонился к ней.

— А. Так ты действительно находишь это тело привлекательным?

— Ты, что, флиртуешь со мной, Джесавура'алалин? — Она залилась краской, щеки запылали не от смущения, не совсем так, но потому, что абсурдность ситуации — и он сам — приводили ее в восторг. Он восхищал ее так, как никогда не смог бы принц, даже в том же теле. И все же, это была бы ужасная идея. Об этом нельзя было даже думать.

Он задумчиво прижал палец к губам.

— Это разрешено?

— Нет! — сказала она слишком категорично. — Это, конечно, не разрешено. У принца есть дворцовые конкубины, которые удовлетворяют его сексуальные потребности.

Он поморщился.

— Да, теперь я припоминаю этих двоих. Они сильно старались, и от них исходил густой аромат, которого было достаточно, чтобы заставить меня чихнуть. Хуже всего было то, что духи́ не могли замаскировать запах их отчаяния.

— Отчаяния? — Сладость их беззаботного флирта испарилась, как ослепительная снежинка, растворяющаяся в порыве горячего ветра.

— Я не могу это объяснить. Когда человек хочет угодить другому только потому, что верит, что угодить — это единственный способ обезопасить себя. Разве это не форма отчаяния?

Она подумала об Аовинг в Маноре Дуэнн.

— Да, это так. Разве стражи не относятся к тебе так же?

— Не так же. Стражи… солдаты под моим командованием. Они знают свои навыки и ценность. Я не нужен стражам, чтобы иметь цель в жизни. Патрулировать дороги и служить империи. Чувствовать, что у них есть свобода передвижения и выбор, который они могут сделать сами. Судя по тому, что я видел в слугах и конкубинах, они служат только телу и прихотям принца. Если недовольство принца обратится против них, что с ними будет? Ты знаешь? Это что-то ужасное?

— Я не знаю, что происходит во дворце.

Он поднял руку и махнул пальцем, чтобы подчеркнуть свою мысль.

— Именно это я и имел в виду, говоря о Хемерлине. Эти слуги и конкубины настолько зависят от того, кому они служат, что должны наблюдать и знать этого человека лучше, чем кто-либо другой. Возможно, лучше, чем этот человек знает себя сам. Помимо того, что это неприятно подобострастно, в моей ситуации это еще и очень опасно. Как, я уверен, ты можешь понять.

— Я могу. Но как же тогда Фулмо? Ты спасаешь его, а он простой слуга.

— Гагаста нельзя принудить, по крайней мере, так, как людей, вот почему его отношения с дворцом меня озадачивают. Какое отношение к этому имеет Хемерлин? Я не могу ответить на этот вопрос. И я не знаю, как спросить, чтобы не выдать своего невежества. Тем не менее, мы с тобой зашли так далеко, верно? Работая вместе.

В его взгляде было что-то завораживающее, он приглашал ее войти, предлагал партнерство. Было невозможно не потянуться к нему. Его рука по каменистой земле потянулась к ее руке, как будто он хотел схватить ее. Что бы это вообще значило? Она представила, как это могло бы произойти: прикосновение теплых пальцев к ее собственным, переплетение рук, то, как тела тянутся друг к другу, словно навстречу судьбе…

Краем глаза она уловила движение и отшатнулась. Не отвлекайся!

Но это было движение гадюки, которая завершила свой круг и, подбежав к ней, скользнула под ее руку — она почувствовала знакомый ожог, — и снова погрузилась в ее плоть.

— Ну вот, — сказал он, глядя мимо нее. — Чтобы разбить панцирь, гагасту нужно прикосновение союзника, чтобы он знал, что выходить безопасно. То, что я вытащил его, спровоцировало изменение.

На каменистом берегу реки тело Фулмо содрогнулось, когда по нему пробежала дрожь. Раздалась серия хлопков, похожих на щелчки и шипение. Элен вскочила на ноги.