— Когда родители оборвали со мной отношения, я была совсем юной. Было странно, что больше никто не заставляет меня вести себя определенным образом и добиваться поставленных целей. Я… сорвалась. — Она неровно вдохнула. Почему это до сих пор сводило желудок? — Большинство подростков взбунтовались бы и наслаждались отсутствием режима. Я сделала наоборот. Мне было спокойнее, когда есть правила. Понимаешь?

Он отпустил ее руку и обнял. Подбородок лег ей на макушку.

— Да.

— Может, будь я старше, начала бы пить или употреблять наркотики, — пробормотала она. — Такое часто случается с детьми, которые внезапно оказываются без родительского контроля. Но мне было всего четырнадцать, а четырнадцатилетнюю никто не хотел тащить на студенческую вечеринку.

— Хм. А что такое студенческая вечеринка?

— Ой. Ну, при братстве — это такая студенческая организация, вроде клуба при университете.

— Вроде масонов и каменщиков?

— Да.

— Тогда тебе повезло. Столько молодых джентльменов из света предаются разврату, едва покидают дом после многих лет под надзором гувернантки, наставника… или властного родителя.

Кендра немного отстранилась и коснулась его лица, заметив тени в глазах.

— Ты думаешь о Гэбриеле.

— Я всегда буду сожалеть, что не разглядел демонов, которые терзали моего брата. — Его голос стал тихим и жестким. — Ты поступила мудро, создав для себя ту структуру, которая была тебе нужна.

У Кендры сжалось сердце от его боли.

— Не знаю, была ли я мудрой. Скорее меня приучили нуждаться в таком распорядке. К счастью, в университете полно и рутины, и структуры: занятия, экзамены, исследования — все знакомое. Если расписания мне не давали, я составляла его сама. С цветовой разметкой, графиками и круговыми диаграммами. — Теперь она улыбнулась. — Я была законченной зубрилой. Понадобилась пара лет, прежде чем я все-таки взбунтовалась.

— И как ты бунтовала?

Она рассмеялась.

— В основном смотрела чертову уйму телевизора. Родители запрещали мне телевизор в детстве. Поэтому, оставшись одна, я смотрела его много — особенно передачи, которые, как знала, им бы не понравились. Иногда казалось, будто я прямо чувствую, как мозг разлагается внутри черепа. Не буквально, — добавила она, заметив, как он нахмурился.

Уголок его рта дернулся.

— Рад слышать. Телевизор… телевидение. Ты рассказывала. Спектакль внутри коробки.

— В общем, да. Так вот, ФБР отвечало всем моим требованиям. Мне нравились структура и правила. Нравилась конечная цель — справедливость. Нравилось участвовать в расследованиях, которые, по сути, тоже головоломки. И, как я уже сказала, наверное, это у меня в ДНК от родителей… — Она напряглась.

— О чем ты думаешь?

— Может быть, я могла бы попытаться передать сообщение матери. Она в Швейцарии, изучает Вселенную. Если кто и способен мне помочь, то мама.

Алек резко отпустил ее и встал.

— Как ты собираешься передать ей сообщение?

— Не знаю. Может, закопать какую-нибудь капсулу времени в месте, которое потом обязательно раскопают. В Англии, господи, постоянно ведут археологические раскопки — обычно ищут римские руины.

— И как твоя мать сможет тебе помочь?

Кендра услышала злость в его голосе и протянула руку, чтобы взять его за ладонь.

— Алек…

Его пальцы сжались почти болезненно. Потом он снова сел на кровать.

— Не проси меня радоваться любой возможности, что ты можешь уйти, Кендра. Я люблю тебя. — Он повернулся к ней и положил ладонь на ее щеку. — Я не могу вынести мысль о жизни без тебя.

При мысли, что она тоже может его потерять, сердце болезненно сжалось. Кендра запустила пальцы в его шелковистые волосы. Разве можно было придумать более невозможную ситуацию?

Она долго молчала.

— Думаю, тебе все же не о чем беспокоиться, — наконец сказала она неуверенным голосом. — Если уж писать кому-то, то лучше самой себе в будущем — предупредить, чтобы держалась подальше от Англии.

Он отстранился и нахмурился.

— Ты меня совершенно не успокоила.

— Должна была. Потому что, если бы я получила такое письмо, я бы ему не поверила. Решила бы, что это шутка или мошенничество. При любых обстоятельствах.

Это был самый безумный разговор в ее жизни. Но она продолжила:

— Бумага была бы старой. Почерк я бы узнала. Можно было бы написать вещи, известные только мне. Но… я себя знаю, Алек. Бумагу той эпохи достать можно, а подделать почерк способен специалист. Труднее всего было бы понять, откуда кто-то знает интимные подробности. — Она пожала плечами. — Системы взламывают. За мной могли следить. Я знаю себя. Решила бы, что это очень хитрый розыгрыш, и не послушалась бы. А ты поверил бы письму от самого себя, отправленному двести лет назад?

Алек сначала удивился, потом задумался.

— Я тоже знаю себя, — через мгновение признал он. — Не знаю, как проверяют возраст бумаги, но… нет, не поверил бы.

— Я и сейчас в это не верю. Слишком… безумно.