Она обвила меня ногами, прижимая ближе, и я чувствовал, как близко она к краю. Ее тело напряглось подо мной, каждый мускул натянулся, и я просунул руку между нами, находя ее там, где она дрожала сильнее всего, двигаясь в такт своим толчкам.

Это сорвало с нее крик.

— Не останавливайся, пожалуйста! Кольт, не…

Я заглушил остаток ее мольбы поцелуем.

Я целовал ее жестко и двигался еще жестче. Контроль ускользал с каждой секундой, внутри нарастало белое, обжигающее напряжение.

— Кончи для меня, — потребовал я ей в губы, и она рассыпалась с моим именем на устах. Ее накрыло сильно, тело сжалось вокруг меня, и я отпустил себя в тот же миг, излившись в нее со стоном, больше похожим на молитву.

Я остался в ней, не желая разъединять нас, даже когда наши тела обмякли, а пот на коже начал остывать. Я прижался лбом к ее лбу, вдыхал ее и запоминал, как она чувствуется, пока ее руки все еще обвивали мою шею.

Я держался за нее так, будто боялся, что больше никогда не найду к ней дорогу.

Она моргнула, глядя на меня влажными ресницами, щеки все еще горели. Улыбнулась едва заметно и мне хотелось сказать тысячу слов. Но я просто поцеловал ее, мягко, медленно, надеясь, что она поймет все, что я не смог выразить.

Я вышел из нее, и мы лежали, переплетясь, простыни запутались вокруг ног, а мои ладони заново изучали каждый сантиметр ее тела — линии ребер, изгиб бедра, впадинку позвоночника над ягодицами. Я не мог перестать ее касаться. И не хотел. Мне хотелось, чтобы она чувствовала меня еще днями, чтобы помнила, как это, когда между нами нет никого и ничего.

Глава 32. КОЛЬТ

Я подтянул одеяло повыше, укрывая ее настолько, насколько был готов лишиться тепла ее тела.

— Кольт, — прошептала она.

Я оторвался от изгиба ее колена, губы все еще касались ее кожи, и поймал ее взгляд. Ее глаза были яснее, чем я видел с ее возвращения. Между нами не осталось стен и игр.

— Да, Клубничка? — я попытался смягчить голос, но ласковое прозвище заставило ее щеки вспыхнуть.

Она потянулась ко мне, запустила пальцы в мои волосы, касаясь так осторожно, словно проверяла, не исчезну ли я. Она неровно вдохнула, всматриваясь в мое лицо, потом в потолок.

— Что мы делаем? — спросила она.

В ее голосе дрогнула старая боль, от которой я не смог ее уберечь. Ее ладонь лежала у меня на затылке, будто ей нужна была опора. Еще минуту назад она была мягкой, а теперь вся напряглась.

Я медленно выдохнул и приподнялся на локте. Убрал ее руку из своих волос и поднес к губам. Медленно поцеловал внутреннюю сторону ее запястья, пока она смотрела на меня.

— Мы делаем единственное, что имеет смысл. Ты и я. Разве не так было всегда?

Я видел, как ее взгляд дрогнул, как она попыталась спрятать облегчение. Но оно выдало себя — разжавшимся кулаком и ровным дыханием.

Ее пальцы скользнули по моей челюсти, и в ее глазах смешались надежда и страх.

— Мы же договорились так не делать, — прошептала она, голос сорвался, нижняя губа задрожала. — Поэтому и решили, что все будет несерьезно. Не стоит обещать то, что мы не сможем сдержать.

У меня внутри все скрутило от слова несерьезно. Между нами не было ничего несерьезного, даже если она цеплялась за это слово, как за защиту. В моей любви к ней не было ничего безопасного.

— Почему не сможем? — я убрал прядь волос с ее щеки, пальцы задержались на россыпи веснушек.

Она тихо, недоверчиво рассмеялась, и ее взгляд снова метнулся к потолку, будто там могли быть ответы.

— У тебя все звучит так просто.

В словах был вызов, но под ним я слышал мольбу.

— Мы уже нарушали обещания.

Когда она снова посмотрела на меня, боль в ее глазах отразила пустоту, которую я носил внутри. Грудь сдавило тяжестью всего, что мы потеряли.

— Тогда мы были детьми, Блэр. Мы не понимали, что делаем.

Я сглотнул, заставляя себя говорить правду.

— Я боялся, что недостаточно хорош для своей семьи. До чертиков боялся, что однажды ты поймешь — мне никогда не стать для тебя достаточным.

Я видел слезы, которые она не позволяла себе пролить. Хотел сказать больше, но заставил себя ждать. Пусть говорит она. Тишина звенела между нами, пока мои ладони медленно выводили круги на ее ребрах.

— Я тоже боялась, — прошептала она, и ее голос был до боли живым. — Ты всегда казался таким уверенным, будто тебя ничто не может задеть. Но именно ты мог меня сломать.

Она зажмурилась, и я почувствовал, как под моей ладонью вздрогнула ее грудь.

— Я ненавидела себя за это. Ненавидела, что не смогла перерасти, что все равно ждала, вдруг ты однажды появишься у меня на крыльце и…

Голос ее сломался, и я поцеловал ее в линию роста волос, прижимая к груди. Ее боль была живой, билась о мои ребра в такт с ее сердцем. Когда у нее перехватило дыхание, я почувствовал это всем телом. Мне хотелось забрать у нее всю эту боль.

Но она продолжала говорить, и я позволил, даже когда все во мне кричало пообещать, что я до конца дней буду заглаживать свою вину.