— Каждую ночь я лежала без сна и прокручивала все заново, пытаясь найти момент, когда стала для тебя той, кого больше нельзя любить.

Мне казалось, грудь сейчас разорвется, все невысказанное рвалось наружу разом. Дышать было трудно, ком стоял в горле, но я все равно заговорил. Если не сейчас — другого шанса может не быть.

— Я знаю, что все испортил, — сказал я, и мой голос прозвучал слишком громко в тишине ее комнаты. — Нет ни дня, чтобы я не хотел вернуться и все изменить. Даже когда ненавидел себя за это, даже когда пытался убедить себя, что ты или я уже пошли дальше. Но это место…

Я едва мог смотреть на нее.

— Это ранчо, этот город — все это ничего не значит, если тебя здесь нет. Я понял это слишком поздно. Но не было ни единого мгновения, когда я перестал бы тебя любить. Ни одного. Даже когда изо всех сил пытался тебя ненавидеть, вычеркнуть из жизни, ты все равно была во мне, под самой кожей.

Она моргнула, и я увидел в ней борьбу, желание упрекнуть меня за причиненную боль. Но что-то внутри нее надломилось.

— Кто еще знает? О том, что мой отец сделал в тот день?

— Никто, — ответил я, и это была правда. — Я не сказал ни Джун, ни родителям, никому. Он пришел ко мне, и я сделал выбор. И жить с этим выбором — мне.

Она кивнула — медленно, рвано, будто все еще пыталась собрать мир заново после моего признания. Я видел, как шевелятся ее губы, словно она считает годы, измеряя время, потерянное из-за молчания и гордости.

— Десять лет.

Она по-прежнему не смотрела на меня.

— Десять лет, когда каждым моим шагом управлял он.

Она замолчала, втянула дрожащий воздух.

— И все это время ты ему помогал.

— Блэр… — начал я, но она подняла руку, ладонью вперед, жестко, и я прикусил язык.

— Мне нужно это сказать, — произнесла она, и слова звенели сталью. — Иначе я сама этим подавлюсь. Ты лишил меня выбора, Кольт, и даже не дал шанса за него бороться.

Ее подбородок дрожал, но сама она словно окаменела.

— Я больше не позволю мужчинам решать, что я способна вынести. Моему отцу от меня больше не достанется ни сантиметра. И ты…

Она сглотнула.

— Ты больше никогда не будешь защищать меня ложью.

Я кивнул, горло саднило. Боль от ее слов была ровно той, которую я заслужил.

— Клянусь, — выдавил я. — Больше никогда.

Она подняла взгляд, и гнев в ее глазах был ярким и жгучим, как солнце в полдень.

— Я ненавижу его за то, что он сделал с нами. Но я злюсь и на тебя. До безумия злюсь за то, что ты решил, будто мы не справились бы вместе. И ненавижу то, что понимаю, почему ты так поступил.

Она сердито вытерла глаза основанием ладони.

— Я должна злиться сильнее. Но я понимаю, Кольт. Правда понимаю. Я работала на отца с окончания колледжа. Я знаю, на что он способен. Черт, я знаю о его мерзостях больше, чем кто-либо.

Она снова открыла глаза, и в них появилась такая уязвимость, что у меня перехватило дыхание. Я знал, как годами она жила на крохах отцовского одобрения, дергаемая за невидимые нити. Так было еще до ее отъезда. Я не мог представить, насколько хуже стало потом.

Я был трусом и носил эту вину так долго. Но сейчас рана будто открылась заново — живая, пульсирующая между нами.

— Прости, — сказал я. — Прости за все, что я сделал. И за то, что не сказал правду, когда она была тебе нужна.

Слова казались жалкими, но больше у меня ничего не осталось.

Она молчала, не отводя от меня глаз. Казалось, весь мир замер на острие ее прощения, и я не знал, куда склонится вес.

— Я не знаю, что со всем этим делать, — наконец сказала она дрожащим голосом. — Будто я ходила с огромной пустотой внутри и только сейчас поняла, чем ее заполнить. Но от этого не менее больно.

Я взял ее за руку, и на этот раз она не отстранилась. Наши пальцы переплелись, будто мы держались за жизнь.

— Я не могу исправить прошлое, — сказал я. — Но могу начать с правды. Всегда. Даже если мне страшно.

Ее губы дрогнули, и она провела ладонью по моим усам.

— Кольт, которого я знаю, никогда ничего не боялся.

— Я боюсь тебя, — признался я, и от этих слов заныло все тело. — Боюсь потерять тебя.

Я почувствовал, как ее ладонь дрожит в моей, и сжал пальцы крепче, будто мог впечатать это ощущение в кожу.

Мы долго так сидели — не двигаясь, почти не моргая, глядя друг на друга через пропасть всего несказанного. Мне хотелось обнять ее, пообещать ей весь мир, но я не смел. Ей нужно было пространство, чтобы решить, чего она хочет и кем стала. Единственное, что я мог, — быть честным. Впервые за всю свою проклятую жизнь.

— Я знаю, у тебя есть жизнь и будущее, где, возможно, нет места для меня. Но мне нужно было, чтобы ты знала. Чтобы знала — это было по-настоящему, Блэр. Всегда было по-настоящему. Когда ты вернулась, я боялся, что ты сблизишься с Руби, потому что не знаю, переживет ли она, если ты снова уйдешь. Я сам не переживу. Точно нет.