Руби забралась в ожидающую кабинку, болтая ногами в воздухе. Маккой сел рядом, обнял ее за плечи и притянул к себе. Когда работник опустил защитную перекладину с металлическим щелчком, Руби радостно взвизгнула и схватилась за нее обеими руками.

— Веди себя хорошо и слушайся дядю Коя, — крикнул Кольт, когда их кабинка дернулась назад и начала подниматься.

Хантер занял следующую кабинку, запихивая огромного медведя на сиденье рядом. Поймав наши взгляды и смех, он изобразил раздраженную ухмылку и показал нам средние пальцы, пока его уносило вверх.

Я шагнула в нашу кабинку, и металлический пол качнулся под ногами. Кольт вошел следом, его плечо задело мое, когда мы сели. Работник привычным движением зафиксировал перекладину, и кабинка покачнулась. Я запрокинула голову, глядя на огни ярмарки и рассыпанные над нами звезды.

Мы поднимались, сначала плавно, потом выше с глухим скрипом. Ярмарка уменьшалась под нами, музыка и смех стихали, ветер свистел в металлических опорах, а ровный гул мотора отдавался вокруг.

Я ощущала каждый сантиметр Кольта рядом. Его бедро прижималось к моему, и ткань джинсов между нами казалась и слишком тонкой, и слишком плотной одновременно. Его рука лежала на спинке кабинки, пальцы зарылись в мои волосы, а огрубевший большой палец скользнул по точке пульса, где сердце выдавало меня.

Кабинка дернулась и остановилась, оставив нас висеть над землей, пока внизу садились новые люди. С этой высоты я все еще видела нашу с Джун палатку и другие, и улыбнулась гирляндам огней, пересекавшимся между рядами, как звезды. Я пыталась запомнить этот миг, поставить его в ряд со всеми прежними, но думала только о мягком давлении его пальцев в моих волосах.

Я повернулась к нему и встретилась с его взглядом. Его голубые глаза были такими темными, что напоминали ночное небо. Уголок его рта приподнялся, усы чуть дрогнули, а большой палец провел по моей коже в безмолвном обещании, и пульс загрохотал под его прикосновением.

Мой взгляд скользнул по жесткой линии его челюсти, по изгибу губ и по этим чертовым усам. Его глаза опустились к моему рту и задержались с такой откровенной жадностью, что мои губы сами приоткрылись, а дыхание стало быстрым и неглубоким.

Казалось, я давно должна была переболеть этим наваждением, но стало только хуже.

Ночь распахнулась широкой и безрассудной. На вершине колеса обозрения не осталось границ, которые можно было бы не переступить. После стольких лет притяжения и отталкивания, после борьбы с желанием быть той, кому нужно больше, я зависла рядом с ним. Никто не смотрел, и винить в том, как я рассыпалась, было некого, кроме себя.

Мое тело дрожало, разрываясь между желанием и страхом, зависнув в воздухе, как это проклятое колесо обозрения.

Его дыхание согревало мою шею, и я подалась к нему, прерывисто вздохнув, когда он придвинулся ближе. Громкий, сахарный смех Руби прорезал туман в голове, и мы оба вскинули головы, когда колесо снова дернулось и пришло в движение.

Колесо повернулось, и мы начали опускаться к земле. Желудок ухнул вниз, а пальцы Кольта соскользнули с моих волос на плечо. Он медленно провел по открытой коже, и я не могла ни дышать, ни двигаться, только растворялась в ощущении его прикосновения.

Металлическая кабинка застонала под нами, вибрация отдавалась в сиденье, вторя пульсу у меня между бедер. Смех Руби донесся снизу, и острое чувство вины полоснуло сквозь дурман желания.

Ее счастье — цена, которую мы заплатим за это. Я знала. Он знал. Но я все равно горела по нему, эгоистично и безрассудно, даже понимая, что мы снова раним друг друга. Потому что любить Кольта Кэллоуэя всегда было как чиркнуть спичкой в засуху — всепоглощающе и смертельно.

— Она такая хорошая, — выпалила я, кивнув в сторону кабинки Руби. — По-настоящему хорошая.

— Да, — лицо Кольта смягчилось. — Не знаю, чем я заслужил такое везение.

Я покачала головой, встретилась с ним взглядом, потом снова посмотрела на мигающие огни ярмарки.

— Это все ты. Ты замечательный отец.

Его улыбка чуть дрогнула, и он поерзал рядом со мной.

— Я все время за нее переживаю. Боюсь, что где-то все порчу. Принимаю решения и думаю — вдруг они неправильные?

Я легонько толкнула его плечом, сердце заколотилось, когда я посмотрела на него.

— Руби — самый счастливый ребенок из всех, кого я видела. Она смотрит на тебя так, будто ты луну на небо повесил.

— Она счастлива, — он кивнул, но замялся. — Я просто хочу, чтобы она выросла сильной и уверенной в себе. Если повезет, она станет такой, как ты.

Эти слова упали тяжестью, к которой я не была готова, и у меня перехватило дыхание. Ладони вспотели, под кожей искрами бегали нервы. Я попыталась отшутиться, но смех вышел резким и горьким.

— Нет, тебе такого не надо.

Его взгляд не дрогнул, только стал мягче в свете огней.