Надо мной суетился знакомый лекарь, он выглядел измученным и огорченным.

— Что ж вы наделали, вейра, — он устало, по-простецки сел на край кровати. — Нельзя пить такое сильное обезболивающее на раннем сроке беременности. Вы должны, вы обязаны ставить в известность лекаря о таких вещах. А, что уж теперь.

Он махнул рукой, а я поняла, что не могу пошевелиться, словно меня приковало к кровати. Я дернулась, пытаясь встать, но лекарь прижал меня рукой к подушкам.

— Лежите. Чистить вас пришлось. Ребеночка вы потеряли. Но вы не переживайте, я все хорошо сделал, будут у вас еще дети, если не казнят. Родите драконенка, а то и двух, и будете еще вспоминать случившееся, как досадную случайность. Я аккуратный. Лучший лекарь в тюремном блоке…

Я не отрываясь смотрела в потолок и слушала бессвязный поток бормотаний лекаря. Наступило благословенное отупение, скорее всего, вызванное магическими лекарствами или зельями.

Положила руку на впалый живот.

Здесь был ребенок. Внутри меня. Нечто созданное мной и Данте. Цветок любви.

Цветочек, как сказал бы Дан.

А я даже не поняла, что беременна. Наверное, потому что у дракониц это протекает иначе и имеет другие признаки.

Теперь не узнать.

Нити, связывающие меня с Даном, рвались одна за другой.

Через двое суток, когда я сумела, наконец, встать у меня забрали платья, безделушки, принесенные отцом, книгу, переданную Даном еще в те дни, когда он мне верил, и даже белье.

Выдали простое хлопковое и черное, как у монашки, платье.

— В монастырь тебя определили, в Латифе, — сказал страж, пока я заплетала волосы.

Взгляд у него изменился. Стал цепкий и наглый, словно подтвержденное обвинение изменило не столько мою судьбу, сколько меня саму.

— Вейкой теперь будешь, — добавил не без злорадства. — Нос воротила, а теперь любой простолюдин тебе парой будет.

Я не отреагировала.

После выкидыша я почти полностью ушла в себя. Внешний мир интересовал меня все меньше. Но измученное сердце еще ждало, когда его окликнет знакомый голос.

Я ждала, когда меня вели по темным коридорам, когда усаживали в повозку, когда надевали на руку тонкий браслет, отслеживающий мое местоположение.

Но никто меня так и не окликнул. Только старый возница стеганул лошадь и завопил:

— Трогай! 3. 3.1 Монастырь

В монастыре постоянно жгли благовония. От чада слезились глаза, а нос забивался незнакомым древесным запахом, даже через тяжелую кованую дверь. И новое, выданное мне монашеское платье пахло слезами и отчаянием сотен женщин, которые носили его до меня.

Всего месяц назад я надевала бархат и парчу, и кольца с дорогими камнями, а слуги при виде меня гнули спину до пола. Мне и высокородные низко кланялись. Я была единственной дебютанткой, с которой изволил танцевать император. Это был знак высшего расположения к нашему роду.

Я вспоминала ту жизнь, как промелькнувший сон.

Отныне мое место было здесь. В женском монастыре тюремного типа, откуда есть только один выход — в могилу. Такова оборотная сторона глянцевой придворной жизни для неудачниц вроде меня.

Дверь с душераздирающим скрипом отворилась, впуская холодок. Внутрь прошла одна из тяжеловесных замученных монахинь с грубой плошкой.

Я терпеливо ждала, когда она выполнит свои обязанности и, наконец, оставит меня одну. Но она только вынесла старые простыни в маленькую ванную комнату, где едва-едва помещался старый душ с разбитым плиточным полом.

После вернулась и остановилась возле меня.

— Ешь, давай, — сказала грубо. — Неча перебирать. Не будет тебе боле конфет, да булок, принцесска, тут еда простая.

С трудом сдвинув взгляд, нацеленный в прошлое, на плошку с кашей, я с усилием качнула головой. Я не хотела есть. Не могла. Вместе с магией во мне словно заблокировали и само тело. Не хотелось ни есть, ни пить, ни вставать с кровати, я и в туалет ходила всего раз в сутки, немыслимыми усилиями дотаскивая себя до полуразбитой туалетной чаши.

Монахиня еще помялась около меня, пробурчала что-то, даже потыкала мне оловянной ложкой в губы, а после ушла.

Прошел час. Или два. Или прошел день? Несколько дней?

В глазах у меня темнело от усталости, но я не спала. Я теряла сознание на несколько мучительных часов, а после открывала глаза и не чувствовала облегчения.

Я ждала.

Я должна была его увидеть и понять.

Дан пришел на вторую неделю. Встряхнул влажной, растрепанной ветром золотоволосой головой, скинул плащ на грубо сколоченный стул и брезгливо осмотрелся. Прошелся по тесной келье. В глазах его гуляла темнота.

Он был все еще полон живой страшной красоты, которая так напугала меня в первые дни в этом мире. Я рядом с ним стоять не могла. Цепенела. А когда впервые поцеловал, едва не отключилась. Не то от ужаса, не то от счастья.

Последний раз мы виделись на суде, и я успела отвыкнуть от его близости.

— Ты все-таки вынудила меня приехать, цветочек.