— Да, — выдыхаю я. Мы обе тяжело и часто дышим после схватки. — Я понятия об этом не имела.

Я пытаюсь подсечь ей ноги, но она подпрыгивает — точь-в-точь как в игре, в которую мы играли в детстве. Её ноги приземляются одновременно с тяжелым ударом оружия, который со свистом проносится в считанных дюймах от моего уха.

— Вы, те, кто отказывается просыпаться, держите в темноте и всех остальных! — цедит Сэл. — Старые правила больше не работают, да и никогда не работали. Но из-за таких слепых подлиз, как ты, мы так и сдохнем здесь, как овцы в загоне!

И в этот момент внутри меня вспыхивает, разгораясь неистовым пожаром, настоящая, чистая ярость. Её жар разливается по венам дикой смесью боли и извращенного удовольствия. В глазах темнеет, а контуры мира вокруг становятся неестественно яркими. Я сама перехожу в наступление, яростно вращая шест.

— Да, я следовала правилам! А что еще, черт возьми, я должна была делать?! Я всего лишь один человек! — Сэл оступается и падает навзничь, я с размаху прыгаю сверху, прижимая её к земле и занеся оружие для финального удара. — Я не знала, что можно как-то иначе! Я просто не знала!

Её шест делает молниеносный, пугающий полукруг, устремляясь прямо к моему горлу. Я выставляю свой щитом — я знаю, что этот блок может напрочь сломать ей запястье, но выбор невелик: либо это, либо моя трахея окажется раздавленной.

В последнюю долю секунды чьи-то железные руки намертво перехватывают наши шесты прямо перед столкновением.

Это Гриффон. Я ошарашенно уставляюсь на него, шумно и прерывисто хватая ртом воздух.

Оскар, Мерил, Ээро и Мари замерли вокруг нас с разинутыми ртами.

— Достаточно, — отрезает он.

Мне невыносимо видеть жалость в его глазах. Жалость, судя по всему, к нам обеим.

— Тебе следовало разуть глаза гораздо раньше, — бурчит Сэл. В её голосе все еще слышна злость, но теперь к ней примешивается и легкий испуг.

Я обвожу взглядом круг, всматриваясь в лица своих сверстников, которые неделями, если не месяцами, рисковали собственной безопасностью, тайно тренируясь здесь. Это кажется несправедливым, но в глубине души я знаю: Сэл права. Мне следовало обратить внимание на происходящее гораздо, гораздо раньше.

— Простите меня, — произносию я, встречаясь взглядом с каждым из них по очереди — точно так же, как тогда, когда клялась хранить их тайну. — Я была трусихой. — Я не стану оправдываться и объяснять, почему вела себя именно так. В тот момент, когда количество Жатв начало стремительно расти, я обязана была заговорить. Но вместо этого я просто засунула язык поглубже и покорно шла за стадом. — Сэл права. Я прятала голову в песок.

— Ой, Роуз, ну ты чего, так ей ничего и не скажешь? — вдруг подает голос Ээро.

Мы все как один оборачиваемся к нему. Он морщится, словно сама необходимость говорить причиняет ему физическую боль.

— Не скажу что? — недоумеваю я.

Он бросает быстрый взгляд на Сэл, а затем утыкается глазами в землю.

— Джонас взял с меня слово, что я никому не разболтаю, но ты сейчас ведешь себя слишком уж упрямо.

Мне хочется хорошенько встряхнуть его:

— Да договаривай же ты! Что не разболтаешь?

Он указывает пальцем на Сэл:

— Не разболтаю, что ты тайком лечила таких людей, как её бабушка. Что ты была готова пойти под плети, лишь бы облегчить участь наших стариков, хотя это строжайше запрещено законом. — Он опускает руку. — Мы с Джонасом лично видели, как ты проскальзывала через заднюю дверь в коттедж Лесника, чтобы обработать загноившуюся рану Маттиаса, когда его семье уже велели готовиться к похоронам. Джонас сказал, что ты делаешь это для всех брошенных стариков, и заставил меня поклясться, что я тебя не выдам. Но ты должна хотя бы рассказать Сэл, чтобы она знала: ты не просто равнодушно позволила её бабушке умереть.

Грудь Сэл тяжело вздымается. Она делает шаг ко мне:

— Ты… ты действительно сделала всё возможное, чтобы спасти Амину?

Я не знаю, куда девать глаза. Я чувствую себя абсолютно голой, выставленной на всеобщее обозрение. Значит, Джонас всё знал о моих визитах?.. Мне до безумия хочется ухватиться за эту спасительную соломинку, которую так вовремя протянул Ээро, но я сдерживаюсь. Пришло время отвечать за свои ошибки.

— Нет, Сальватора, — твердо говорю я. — Не всё. Мне очень жаль, но я не стану тебе лгать. Я слишком долго колебалась, прежде чем решиться украсть для неё антибиотики. — От этой правды мне становится невыносимо стыдно, но я заставляю себя продолжать: — Но тот день полностью меня изменил. Твое горе и вся эта чудовищная несправедливость пробудили во мне то, что спало слишком долго. В нашей деревне сегодня живы люди, которых уже не было бы на свете, если бы не тот урок, который мне преподала твоя бабушка. В этом — наследие Амины.