Я понимала , что с момента развода я находилась в состоянии того, что все невзгоды, все проблемы, которые свалились на мои плечи, они были только моими. Я не могла больше ни на кого положиться. И когда было отчаянно тяжело, мне хотелось забиться в угол и вилами во всех тыкать, защищая себя просто потому, что без Кирилла меня защитить больше было некому. Так и сейчас это продолжалось.

Я проводила родителей и со слезами на глазах вернулась в холл. Кирилл мерил его шагами, искоса бросал на меня взгляды.

– Даже не думай. – Сказала, запрокидывая голову, чтобы слезы не потекли по щекам. – Даже не думай, Тверской, о том, что знакомство с моим сыном даёт тебе какие-то преференции.

– Я не думаю, я это знаю. – Фраза брошенная, как бы между делом, саданула под дых.

– Ты ничего не знаешь и прав ты на этого сына не имеешь. А задумаешь сунуться, Богом клянусь, я….

Кирилл шагнул ко мне, перехватил за подбородок и посмотрел в глаза.

– Ну что ты? Что? Он мой сын. Если бы не твоё поспешное бегство, если бы не твоя упёртость, ничего бы плохого не произошло. Я бы вымаливал у тебя прощение и ребёнка своего зацеловывал до щекоток. Ну что, что ты мне сделаешь?

Я оттолкнулась от Кирилла и покачала головой. Сглотнула. Двинулась в сторону лифта. Спустившись на первый этаж, купила минералки. Просидела с час наверное в кафетерии, приходя в себя и заставляя смириться с тем, что все теперь по-другому.

Когда я поднялась на этаж, Кирилл стоял возле подоконника, опершись о него поясницей. В молчании мы просидели ещё несколько часов. Натужное молчание, тяжёлое, которое разбавлялось лишь движением извне от медперсонала.

Правду говорят о том, что больничные палаты слышат в сотни раз больше искренних молитв, нежели церковь. Я молилась за своего ребёнка. Я просила у Господа только одного – чтобы Аня выжила.

Поэтому, когда появился врач на этаже, я дёрнулась к нему, опрокинув бутылку с водой с подоконника. Кирилл схватил меня за запястье, потянул на себя, не давая возможности первой задать вопрос. Врач смотрел на нас усталым тяжёлым взглядом.

– Операция подошла к концу. Ваша дочь в реанимации и пробудет там несколько дней. Мы сделали все манипуляции, которые были запланированы, поэтому остаётся только ждать.

От новостей о том, что операция прошла по плану, сердце бешено застучало.

Я не уезжала из больницы, поселилась в коридоре. Меня приезжали проведать то мама, то Есения. Сама уезжала домой на час, на два, чтобы переодеться. Кирилл, когда я возвращалась, уезжал на столько же времени, а потом вновь появлялся. Он оккупировал небольшую кушетку, которая стояла в холле. А я была на скамейке, мы метались из угла в угол.

На третий день, когда я вернулась в больницу, то мне навстречу вышел лечащий врач.

– Ирина Владимировна, давайте пройдём в палату реанимации. –Произнёс он сдержанно, у меня сердце забилось бешено.

Я огляделась, мама дёрнулась ко мне. Я попыталась найти взглядом Кирилла, но он видимо, как раз в это время отъехал. Я побежала за врачом, наплевав на все. Медсестра выдала мне одноразовый халат и шапочку. Мы зашли в прохладное, наполненное запахами спирта, хлорки и каких-то лекарств, помещение. Аня лежала на спине, перебинтованная, перетянутая. Я подбежала, наклонилась. Она дышала сама.

– Девочка моя. – Шепнула я, аккуратно гладя её по кончикам пальцев.

– Она приходит в себя редко. На короткие промежутки. Но все идёт в лучшую сторону. Мы планируем к концу недели перевести её в палату. – Сказал врач, стоя рядом.

У Ани задрожали ресницы, я закусила губы и приблизилась.

– М-м-мам, маааам… – Полушёпот, полустон, который я различила только по движении едва шевельнувшихся губ.

– Девочка моя, девочка. – Выдохнула я, заходясь безудержным счастьем и благодарностью Господу за то, что не отнял, за то, что мой ребёнок будет жить. – Господи, родная моя, как же ты так? Как же? – Начала причитать я, сходя с ума.

И тогда Аня на мгновение приоткрыв глаза, шепнула как же она так…

Как она попала в аварию…

И я поняла, что камня на камне оставлю…

Она сказала, из-за чего произошла авария.

А я теперь знала все…

Все, что Кирилл от меня скрыл…