— Для меня тоже! Ты вообще видел, насколько мои кудри безупречны?

Афина решительно вклинивается между нами, с силой разводя наши туши в разные стороны:

— Всё, брейк! Ведите себя как взрослые мужики, в конце концов!

Мы оба показательно и страдальчески кривимся.

— Вы вообще можете поверить, что мы разменяли половину жизни? — тихо роняю я, оставив в покое шевелюру Хайдеса.

— Если быть занудой до конца, пятьдесят — это половина сотни, а до ста лет мы вряд ли дотян… — подает голос Аполлон.

— Не время включать душного умника, — шиплю я на него. А потом до меня доходит суть: — Твою мать, а ведь правда. На самом деле мы уже перешагнули экватор. Мы уже, считай, на финишной прямой в могилу.

— Ну это ты загнул, я вовсе не имел в виду…

Я перегибаюсь через плечо Афины, вцепляюсь мертвой хваткой в воротник рубашки Хайдеса и притягиваю его к себе:

— Мы стоим на пороге гроба! Ты реально хочешь, чтобы твоим последним следом на этой земле стала наглая ложь родным братьям?!

Он тяжело вздыхает:

— Не делал я никаких пересадок, отъебись!

— Я чую, что ты был лысым! — истошно ору я, входя в раж. — Просто у меня пока нет доказательств!

Наша сестра разнимает нас во второй раз, старательно напуская на себя свирепый вид. Но я-то вижу этот дешевый спектакль: кончики ее губ предательски подрагивают, готовые расплыться в улыбке. Она обожает наши собачьи перепалки, а еще больше обожает растаскивать нас по углам под предлогом смачно всех отматерить.

— А если честно, я счастлив, что мне стукнуло пятьдесят. Счастлив, что мы все стареем, — негромко прерывает нас Аполлон, устремив зеленые глаза в ночное небо. — Было время, когда я и помыслить не смел, что мы вообще доживем до таких седин. Стареть всем вместе — лучший счастливый финал, какой нам только могла подарить жизнь.

— Твоя правда, — вторит ему Афина. — Мы начинали эту жизнь порознь, но завершим ее плечом к плечу. Жаль только… жаль, что ее нет рядом с нами.

Стоит ей произнести эти слова, как воздух вокруг словно теплеет. Мы все улыбаемся — одновременно. Это светлые, чуть щемящие улыбки, в которых больше нет той разрывающей боли, что душила нас раньше.

— Как думаете… мы с ней еще увидимся? С Афродитой. Да и вообще со всеми, кого мы потеряли по дороге. Мы встретимся снова? — едва слышно шепчу я.

Никто не решается нарушить тишину. Из дома новой волной доносится беззаботный смех родных, мягко переплетаясь с мерным стрекотом невидимых цикад в траве.

— Я хочу этого больше всего на свете, — наконец отзывается Афина. — Но я не уверена, что одного желания достаточно, чтобы повернуть судьбу вспять.

Я нащупываю ее ладонь под столом и переплетаю свои пальцы с ее пальцами, крепко сжимая. Несмотря на свою органическую ненависть к любым телячьим нежностям, Тена сжимает мою руку в ответ — с той же отчаянной силой. Мы встречаемся взглядами, и я тепло улыбаюсь ей, давая понять: я чувствую всё то же самое.

Очередной взрыв хохота из гостиной заставляет меня улыбнуться шире. Я до безумия люблю звук чужого смеха: нет ничего прекраснее на этой земле. Ржать с кем-то до колик в животе, до слез из глаз, ловя себя на мысли, какое это неземное счастье — иметь рядом людей, рядом с которыми ты чувствуешь себя настолько живым и беззаботным.

Когда счастливы те, кого я люблю, счастлив и я сам. И в такие секунды я свято верю: в мире существует бесконечное множество чудес, за которые стоит благодарить каждый прожитый день.

— Пойдем в дом? — предлагает Хайдес, поднимаясь со стула с тихим вздохом.

Афина тут же поднимается следом, но я остаюсь сидеть на месте:

— Я догоню вас чуть позже.

Чья-то тяжелая, теплая ладонь на прощание ободряюще сжимает мое плечо. Я слушаю удаляющийся стук шагов, а затем — щелчок закрывшейся двери. До слуха доносится, как Арес что-то орет Хайдесу из глубины коридора — из всей фразы до меня долетает лишь привычное «макака».

Убедившись, что меня оставили в покое, я поднимаюсь на ноги и огибаю дом, направляясь к задней стене, где приставлена металлическая лестница на крышу. Карабкаюсь по перекладинам, про себя горячо молясь не навернуться спиной вниз и не переломать себе шейные позвонки к чертовой матери. Я, конечно, мечтаю снова увидеть сестру, но такой способ встречи кажется мне слегка чересчур экстравагантным.

В точности как в сопливом детстве на ферме нашего деда, я осторожно ступаю по скату черепицы, балансируя над землей. Приходится признать: тело уже не то, что во времена пьяных вылазок на крыши кампуса в Йеле, где я бросал вызов гравитации, но хватку я еще не растерял.