С тех самых пор, как ее не стало, не было ни одного моего дня рождения, когда бы ночь надо мной не взрывалась россыпью сияющих огней. Их было настолько не сосчитать, что не стоило даже пытаться. В моей голове это всегда оставалось ее подарком — пусть издалека, из неведомой глуши, где она сейчас прячется. Я намертво вбил себе в голову: в день нашего общего рождения, раз уж она не может сидеть за столом рядом со мной, она присылает мне в подарок все звезды Вселенной.

И где они сегодня, Афри? Куда подевались мои звездочки?

Если я что и ненавижу всем сердцем — так это оставаться без подарков в день рождения. Для меня это событие масштаба национального праздника. Я обожаю, когда вокруг меня пляшут, сюсюкают и чествуют так, будто мое явление на свет осчастливило всё человечество. Да, мне до сих пор по кайфу, когда мне хором поют дурацкую праздничную песню, и я свято верю в ритуал загадывания желаний над задуваемыми свечами.

Из дома доносится приглушенный гомон моей семьи. Я тащусь от наших совместных сборищ, когда любая комната мгновенно становится слишком тесной, но никогда — слишком шумной. Тишина с самого детства была моим заклятым врагом; я люблю балаган, особенно когда этот шум исходит от любимых людей, ловящих чистый кайф.

На первых порах после трагедии эта пустота, оставленная отсутствием кое-кого за столом, резала слух куда больнее. Особенно пустующее место подле меня, когда вносили торт. Я смотрел на этот чертов десерт чуть ли не с отвращением: ведь он предназначался мне одному, это больше не было тем, что мы делили пополам с моей близняшкой. Мне казалось это чудовищной несправедливостью, садистской насмешкой судьбы — будто я больше не имел права праздновать собственное рождение, раз ее больше не было рядом.

Пока я взрослел, Афри навсегда застряла в своих двадцати. Я менялся, обрастал морщинами, а она оставалась прежней — ровно такой, какой я видел ее в самый последний раз.

Но люди не врут, когда говорят, что время лечит. Время и грамотная психотерапия, я бы уточнил, но это уже совсем другая история.

Кажется, это случилось на мой тридцатый юбилей: вокруг хлопали в ладоши друзья и родные, горланили поздравления. И я, повинуясь внезапному жестокому фантомному рефлексу, резко обернулся через плечо в поисках сестры. Мне до ломоты в ребрах захотелось сгрести ее в охапку, прижать к себе и спросить, что она собирается загадать. Мое фирменное неизлечимое любопытство.

Поначалу я в ужасе решил, что официально слетел с катушек. Превратился в шизофреника с галлюцинациями. Ее не было среди живых уже добрый десяток лет, а я обернулся с железобетонной уверенностью, что она жива и стоит прямо за моей спиной.

А затем до меня дошла простая вещь, принесшая невыразимый покой. Это был не приступ помешательства, не откат на нулевую стадию проживания горя. Это был миг, когда, пусть даже не присутствуя во плоти, она ощущалась настолько осязаемо, что я готов был поклясться: она рядом. Вокруг царило такое чистое, искреннее счастье, словно она и не уходила вовсе.

Я не свихнулся. Я просто научился различать невидимые следы ее присутствия в наших жизнях. Всё еще яркие, пульсирующие вокруг нас.

Я делаю еще глоток «ромашкея», сверля взглядом пустое небо. Купить дом за чертой города было лучшим решением, которое мы когда-либо принимали с Локи. Здесь практически нет светового смога, и ночной купол каждый вечер предстает чистым холстом, меняясь без конца.

Разумеется, для такого фаната вечного хаоса и движа, как я, идеальным местом всегда оставался мегаполис. Но Локи жизненно необходима тишина, а в отношениях приходится искать компромиссы. Ему достался покой, мне — бескрайнее звездное небо.

— Эй, именинник, ты чего тут сычом сидишь? — раздается насмешливый голос за спиной.

От неожиданности я так дергаюсь, что порция ромашкового виски расплескивается через край кружки.

Оборачиваюсь — и замираю.

Перед глазами вспыхивает мгновенный флешбэк, накладывая на лица передо мной совершенно иной образ из прошлого. Мои братья и сестра — еще совсем зеленые сопляки времен Йеля.

У Хайдеса всё та же безупречная грива волос — смоляная, блестящая, не тронутая годами. Знакомый шрам рассекает левую щеку, стекает по шее и прячется под воротником глухой черной рубашки. Лицо тронули морщины, как и положено с годами, но к нему время отнеслось куда милосерднее, чем ко многим из нас, и в чем-то он до сих пор кажется мне тем самым угрюмым пацаном, что слонялся по кампусу со спелым красным яблоком в руке.

Следом стоит Афина. Ее юная версия носила прямые темно-каштановые волосы до лопаток. Нынешняя же состригла их под каре чуть ниже мочек ушей — в память о нашей сестре. И больше никогда в жизни не отращивала длину. Ее тело, когда-то по-кошачьи гибкое и грациозное, тоже ощутило на себе тяжесть прожитых лет. Она всё еще упрямо ходит на бокс, откуда неизменно возвращается в глубоком унынии, потому что былая взрывная скорость осталась в прошлом. Порой они с Хайдесом встают в спарринг, и победа всегда остается за ним.