Мире, где золота не носит даже самая старшая и уважаемая женщина рода.   И даже серебряные украшения одеваются не каждый день, а по воскресеньям и праздникам. Мире, где приданое старшей дочери оценивается в меньшую сумму, чем та, которую мне, малолетке, выдают в год на чепчики и булавки. Мире, где мечтают не о принцах, а о рыцарях.

Причем, о прекрасных рыцарях-трубадурах девочки мечтают лет примерно до десяти, а потом - о надежных. А потом, как Хельге, выходят замуж за увальня-соседа и искренне радуются тому, что он хотя бы в свой дом ее приводит, а не живут из милости у старшего брата.   Избаловали ее совсем, вот что я скажу.

    Кроме того, я старалась не попадаться на глаза маме. В своем стремлении все сделать как можно лучше, она до упаду гоняла прислугу, придиралась к каждой мелочи. И, попадаясь ей на глаза, я неизменно выслушивала лекции о том, что я опять все делаю не так: слишком быстро хожу, слишком громко смеюсь, слишком много ем… по-моему, в такие моменты она готова обвинить меня даже в том, что я слишком часто дышу. Поэтому, сразу после завтрака я под предлогом окончания вышивки убегала в свою комнату. И если и высовывалась оттуда в парк до обеда, то только через „черную“ лестницу.

    А папе-барону и так было нелегко, поэтому я старалась провоцировать как можно меньше склок и просто не мешать ему работать.

    Так и сегодня. Выслушав через стену очередную истерику, я тихонько собралась и, предупредив Кати, где меня искать в случае чего, тихонько выбралась на черную лестницу.  Проходя мимо кухни, я заглянула туда, чтобы выпросить у кухарки пару пирожков.

Наша кухарка — это был третий человек в замке (после папы-барона, конечно, и его секретаря - господина Бента), которому я кажется, никогда не мешала. В это время на кухню прибежал мальчишка-лакей с приказом собрать хлеб и прочее, потому что „госпожа баронин желает посетить хижины“.  Поэтому, поблагодарив кухарку, я быстренько убежала в парк, пока мама не захотела потащить меня с собой.

Вообще-то, я ничего против совершения сего благого дела не имела, но только не с мамой. Потому что она опять всю дорогу будет читать проповеди о смирении и помощи ближнему, честное слово, у нее получается даже лучше, чем у местного храмовника.

    Хижины — это вообще отдельная история в этом поместье. Никто точно не помнит, когда они появились. Господин Бент сказал как-то, что их построил один из владельцев поместья, когда оно еще не принадлежало семье фон Роде. А это было страшно даже подумать когда. Лет триста тому назад, наверное. Если не больше.

Зато все точно знают, что тогдашний барон распорядился построить рядом с храмом два ряда маленьких хижин (одна комната и кухня с кладовой) и выделить при каждой небольшой огородик, примерно десять на десять локтей.  Эти хижины предназначались как жилье для особо нуждающихся: бездетных вдов, одиноких престарелых или больных жителей села, работников, получивших увечья при работе в поместье... Плата за это жилье не взымалась, а содержалось оно за счет фонда, который основал барон. 

Говорят, он завещал хижины и фонд храмовой общине и в завещании призывал кары земные и небесные на головы тех или того, кто посмеет наложить руку на это сиротское жилье. С тех пор и повелось в баронстве, что нуждающиеся могли получить здесь кров и помощь, а каждый барон (за редким исключением) считал себя обязанным внести свою лепту в этот фонд1.

    Примерно раз в месяц кто-нибудь из замка отвозил жителям хижин свежий хлеб и какие-нибудь припасы, например, баночку варенья, пару яблок или кусочек ветчины к праздникам. Чаще всего, конечно, управляющий посылал кого-то из старших слуг, но иногда это бывала я, иногда - мама.

 Папа-барон бывал там не по графику, а от случая к случаю, навещая своего старого конюха, жившего сейчас в одной из хижин. Говорят, тот подсаживал маленького будущего барона на его первого пони. Но папа-барон всегда заезжал к старику один, как правило, по дороге. И никакой раздачи подаяния, само собой, во время этих поездок не устраивал.

    Я не очень любила эту повинность. Большинство жителей хижин были мужчинами, обычными селянами или работниками, которых старость и нужда сделали зависимыми от господской милости. За их поклонами и скупыми словами благодарности часто скрывалась уязвленная гордость, обида на весь мир, а иногда и непонятное мне презрение.

Порой мне казалось, что они понимают: я не по праву пришла сейчас к ним, принесла еду, купленную не на мои деньги, приготовленную не моими слугами.... И они пытались показать мне это, то и дело вставляя в подчеркнуто вежливую, почти подобострастную речь соленые шутки или крепкие словечки. Я боялась заходить к ним в хижины даже со служанкой, хотя понимала, что никто даже пальцем не рискнул бы меня тронуть. 

Так продолжалось, пока об этом не узнал тот самый старый конюх.