Разик ничего не сказал, но весь напрягся. Элиза тут же потянулась и положила ладонь ему на руку. Вся их прежняя перебранка исчезла. Она наклонилась ближе, делясь с ним своей силой, поддерживая своего Хранителя. Лука был уверен, что она говорит с ним по их связи, и в нем что-то шевельнулось. Что-то, что он слишком хорошо узнавал. То, что он часто чувствовал, наблюдая в самом начале за Теоном и Тессой.

— Мы не принимали неизбежную связь до тех пор, пока Разик не родился. До тех пор, пока нам не пришлось оставить его у моего брата, — продолжил Ксан.

— Так вот как мы это теперь называем? — вставил Разик, и каждое его слово сочилось ядом. — Потому что я думаю, что тут подходит слово «бросили ».

— И я могу понять почему ты так думаешь, — отозвался Ксан. Воздух вокруг него словно наполнился печалью и раскаянием. — Это не должно было длиться так долго. Все пошло не так, как задумывалось. Айяна… она ненавидела меня за это. Долгое время она обижалась на меня. Я понимаю, почему ты можешь чувствовать то же самое.

— И все же она тебя простила? — спросил Лука, отчаянно желая понять, как и почему. Мечтая, чтобы мать была жива, и он мог спросить ее сам.

Улыбка Ксана вышла слабой и грустной.

— Простила. Как я и сказал, мы прошли через свои испытания.

— Ты оставил меня там на целые века, — снова перебил Разик.

— Твой мир был закрыт. Никто не мог туда попасть, — ответил Ксан.

— Другие все же нашли путь.

— Ценой огромных потерь.

— Я не стоил этих потерь. Рад, что ты наконец подтвердил то, с чем я боролся десятилетиями, — презрительно усмехнулся Разик, резко вставая. — Знаешь, что? Да плевать. Тибальт — мой отец. Не ты, пусть даже в моих жилах течет твоя кровь. Я прожил века без тебя. И сейчас ты мне на хрен не нужен.

— Разик! — позвала Элиза, соскакивая с табурета, чтобы броситься за ним, но он исчез, прежде чем она успела сделать и трех шагов. Она обернулась к Ксану. — Прости. Он…

— Тебе не нужно извиняться, Элиза, — спокойно произнес Ксан. — Это моя расплата, и я верю, что однажды мы прорвемся через эту стену. Однажды он будет готов меня выслушать. А если нет… что ж, это заслуженно, но я никогда не перестану пытаться.

— Пожалуйста, не прекращайте, — прошептала она и ушла вслед за Разиком, чтобы стать для него той поддержкой, которая была ему сейчас необходима.

В комнате снова стало тихо. Лука откашлялся. — Ты ел?

— Нет, но я могу…

Ксан не договорил: Лука протянул ему свой нетронутый сэндвич, а сам принялся делать еще один.

— Я знаю, что неизбежная связь священна. И ты, наверное, считаешь меня идиотом за то, что я сомневаюсь, — произнес Лука, не отрывая взгляда от того, что делал.

— Я никогда такого не говорил, — возразил Ксан. — Я не стал бы винить твою мать, если бы она так никогда и не приняла эту связи. Но я также могу сказать тебе, что она не жалеет о своем выборе. Возможно, однажды она сама сможет сказать тебе то же самое.

Нож выскользнул из рук Луки, отскочил от края столешницы и с грохотом упал на пол. Лука медленно поднял глаза на отца, уверенный, что ослышался. Уверенный, что этот кошмар не может повториться снова.

— Она жива?

В этих словах прорывалось рычание, но Ксан ничуть не встревожился. Как всегда: невозмутимый и спокойный.

— Да, — ответил он.

— Где она, блядь?! Ее тоже держат где-то на цепи, как тебя два десятилетия? Почему мы просто сидим здесь? Почему ты молчал до этого момента?! — требовал ответа Лука.

И что, во имя Саргона, с ним происходит? Сначала Теон, теперь отец… Он никогда не терял самообладания. Всегда был таким же спокойным и собранным, как отец.

Пока не появилась она.

— Она в безопасности, Лука, — сказал отец, поднимаясь и подбирая нож.

Он положил его в раковину, взял другой и продолжил делать сэндвич.

— Мы прибыли сюда, когда тебе едва исполнилось пять. Ты, я, Айяна и Тесса. Ты знаешь, что произошло. Как мы потеряли ее, но ты еще не знаешь остального. Происходило столько всего, что я не виню тебя. Ни каждый способен переварить лишь определенное количество потрясений за раз.

— Это не оправдание, — оборвал его Лука, наблюдая, как отец заканчивает готовить для него сэндвич. — Я должен был спросить, но ты должен был сказать.

— Ты — истинный потомок Саргона всем своим существом, — произнес Ксан. — Ты ценишь долг и верность. Ты Хранитель, но прежде всего — дракон. Ты яростно защищаешь то, что считаешь своим. Мы все такие. Так было всегда.

Ксан отложил нож и продолжил:

— Я защищал Разика, когда оставил его у брата. Я защищал дочь своего Подопечного, когда мы пришли сюда. И я защищал тебя и твою мать каждый день, пока сидел в той камере. Для меня не было бременем терпеть пытки и заточение ради вашей безопасности. Для нас это — честь. Я знаю, ты чувствуешь то же самое по отношению к Теону и прекрасно знаю, то же самое ты испытываешь к Тессе. Вот почему этот выбор разрывает твою душу. Он противоречит твоей природе — отвергнуть связь. Но и принять ее — тоже противоречит твоей природе.

И каким-то образом в нескольких простых фразах отец выразил все, что он чувствовал. Все мысли, которые он ночами пытался разложить по полочкам. Всю ярость и неуверенность, от которых часами пытался избавиться, кружа в небесах.