Мы стояли и смотрели, как Люк уплывает прочь. В большой мир, навстречу неизвестности. Навстречу тьме, подумал я.

—

— Что теперь будем делать? — спросил я. В одном месте у меня уже свербело шило, и от этого зуда нужно было избавиться, а избавиться можно было, только если что-нибудь произойдет — что-то такое, что заставит думать о другом.

— М-м-мне надо домой, — сказал Том.

— Рано еще, — сказал я. — За мной.

Не знаю, с чего вдруг я вспомнил про телефонную будку, стоявшую на холме у шоссе, на самой опушке леса. Странное это было место для телефонной будки в таком крошечном городке, как Баллантайн: я ни разу не видел, чтобы ею кто-нибудь пользовался, да и людей рядом почти не встречал — только редкие проезжающие машины. Когда мы подошли к красной телефонной будке, солнце опустилось еще ниже: весна только начиналась, и темнело все еще рано. Том неохотно тащился следом — видимо, не смел мне перечить. Да и, как я уже говорил, ни один из нас не купался в друзьях.

Мы втиснулись в телефонную будку; дверь за нами захлопнулась, и звуки внешнего мира сразу затихли. Мимо прогрохотал грузовик с заляпанными грязью колесами и огромными бревнами, свешивавшимися с прицепа. Он скрылся вдали по шоссе, которое прямой стрелой рассекало плоский однообразный пейзаж с пашнями, огибало городок и уходило к границе округа.

На полочке под аппаратом и монетоприемником лежала желтая телефонная книга — не слишком пухлая, но ее с лихвой хватало на номера всех абонентов не просто Баллантайна, а всего округа. Я принялся листать страницы. Том демонстративно посмотрел на часы.

— Я-я-я обещал быть дома к...

— Тс-с! — сказал я.

Палец замер на строчке «Йонассон, Иму». Странное имя, небось какой-нибудь чудик. Я снял трубку — она крепилась к аппарату бронированным тросиком, будто кто-то всерьез опасался, что ее оторвут с корнем и сбегут с этой серой трубкой. Я набрал номер Иму Йонассона блестящими металлическими кнопками на аппарате. Всего шесть цифр — в городе у нас было девять, но здесь, полагаю, больше и не требовалось, раз уж на каждого жителя приходилось по четыре тысячи деревьев. Затем я протянул трубку Тому.

— Ч-ч-что? — только и выдавил он, глядя на меня в ужасе.

— Скажи: «Привет, Иму, я дьявол и приглашаю тебя в ад, потому что там тебе самое место».

Том лишь покачал головой и вернул мне трубку.

— Давай, балбес, не то в реку сброшу, — сказал я.

Том — самый щуплый пацан в классе — съежился и стал казаться еще меньше.

— Да шучу я, — рассмеялся я. В тесной, словно лишенной воздуха телефонной будке собственный смех прозвучал чужим даже для меня. — Ну давай, Том, прикинь, как будет смешно, когда мы завтра в школе расскажем остальным.

Я заметил, как в нем что-то шевельнулось. Мысль о том, чтобы произвести впечатление. Для того, кто отродясь никого ничем не поражал, это было серьезным доводом. Но главное — я сказал «мы». Он и я. Двое приятелей, которые устраивают розыгрыши на пару: набрали чужой номер смеха ради и теперь задыхаются от хохота, хватаясь друг за друга, чтобы не свалиться, пока бедолага на том конце провода гадает, не звонит ли ему сам дьявол.

— Алло?

Голос донесся из телефонной трубки. Невозможно было разобрать, кто говорит — мужчина или женщина, взрослый или ребенок.

Том посмотрел на меня. Я нетерпеливо кивнул. И он улыбнулся. Улыбнулся какой-то торжествующей улыбкой и поднес трубку к уху.

Я беззвучно шевелил губами, подсказывая слова, а Том смотрел на меня и повторял их без малейшего намека на заикание.

— Привет, Иму. Я-дьявол-и-я-приглашаю-тебя-в-ад. Потому-что-там-тебе-самое-место.

Я зажал рот ладонью, показывая, что едва сдерживаю хохот, а другой рукой махнул: вешай трубку.

Но Том трубку не повесил.

Вместо этого он так и застыл, прижимая трубку к уху, а я слышал глухое гудение голоса на том конце провода.

— Н-н-н-но... — пролепетал Том, внезапно смертельно побледнев. Он затаил дыхание, и его лицо застыло в оцепенении.

— Нет, — прошептал он. Он вскинул локоть, словно пытаясь оторвать трубку от уха, и закричал снова, все повышая голос. — Нет. Нет. Нет! — Он уперся свободной рукой в стекло телефонной будки, будто пытаясь оттолкнуться от него. Затем — с влажным, надрывным всхлипом — трубка оторвалась, но я увидел, что вместе с ней оторвалось кое-что еще. По виску, затекая под воротник рубашки, струилась кровь. Тут я взглянул на телефонную трубку. И глазам своим не поверил. Половина уха прилипла к окровавленной дырчатой слуховой части, а то, что случилось дальше, вовсе не укладывалось в голове. Сперва кровь словно бы всосалась в крошечные черные отверстия, а затем — мало-помалу — исчез и кусок уха, точно остатки еды, смываемые в слив раковины.