В ту ночь я лежал без сна и думал о Карен. О том, на чей след она могла выйти. О фотографии с лицом, которое, казалось, не отрываясь смотрит на меня. И наконец, перед самым забытьем, — о сороке, истошно кричащей в лесу. Я снова проснулся — или мне только показалось, что я проснулся, — оттого что в коридоре надрывался телефон. Я лежал и слушал этот звон и мерное, безмятежное дыхание Виктора и Ванессы. Разбудить кого-нибудь из них? Нет, они легли пораньше, чтобы набраться сил перед завтрашним побегом после обеда — о котором я почти позабыл после всего пережитого за день. Я ждал, что телефон замолчит, но звонки не прекращались. После того, что случилось с Томом, я держался от телефонных аппаратов как можно дальше, но этот звон был настолько навязчивым и въедливым, что, казалось, я вот-вот сорвусь, если он сейчас же не стихнет или кто-нибудь не снимет трубку. В конце концов я спустил ноги на холодный пол и выскользнул в коридор.

Телефон висел на стене между уборной и запасным выходом. Он принимал только входящие звонки, переведенные из здания администрации. Звонили обычно родители, друзья или девушки тех воспитанников, у кого они вообще были. Фрэнк и Дженни звонили пару раз, но я всякий раз находил предлог не подходить к трубке и передавал, что мы поговорим при встрече, когда они приедут навестить меня, — а навещали они меня раз в месяц. Мне даже не пришло в голову, до чего странно слышать звонок посреди ночи, когда в администрации ни души, — точь-в-точь как во сне не удивляешься тому, что умеешь летать или что небо зеленое. И все же волосы на затылке встали дыбом, а тело противилось каждому шагу, чем ближе я подходил к черному, бешено дребезжащему предмету.

Я замер перед телефоном в нерешительности.

Рука отказывалась подняться, а ноги не шли обратно в комнату, в теплую постель.

С каждым ударом колокольчика звон становился все громче и яростнее. Почему никто из ребят так и не вышел в коридор? Я уставился на твердый, вибрирующий пластик.

А затем снял трубку. Затаив дыхание, я осторожно поднес ее к виску, не давая коснуться уха.

— Алло? — выдавил я, слыша дрожь в собственном голосе.

Я услышал тихий вдох. Голос прозвучал легко и мягко, и поначалу трудно было понять, мужской он или женский.

— Я просто говорю правду.

— Алло? — повторил я.

— Я хочу войти. — Голос определенно был мужским. — И ты хочешь меня впустить. Потому что ты мой. Я просто говорю тебе правду.

— Я...

— Вот чего они не выносят. Правды. Впустить ее внутрь.

— Мне пора, — сказал я и уже собирался положить трубку, как вдруг голос произнес ее имя.

— Что? — переспросил я, хоть и расслышал вполне отчетливо.

— Карен, — повторил голос.

— Что с Карен?

— Она думает, что найдет меня. Но это я найду ее.

— Что ты несешь? Кто ты такой?

— Сам знаешь. Она сгорит. Девчонка, которую ты любишь, сгорит. И ты ничего не сможешь поделать. Потому что ты мелкий, слабый трус. Ты мусор. Слышишь? Ты мусор. И ты впустишь меня.

Я торопливо бросил трубку на рычаг. Все тело колотила крупная дрожь, будто в лихорадке. Прямо над телефонным аппаратом на стене было выцарапано слово; я узнал почерк и зажмурился раньше, чем успел хоть что-то прочесть. Нужно было вернуться в комнату. Не открывая глаз, ведя кончиками пальцев по стене, я побрел по коридору; сердце бешено колотилось в груди, а в ушах звенели слова: «Мусор. Сгорит. Мусор. Сгорит. Не смотри, не читай». Похолодало, воздух сделался промозглым и сырым, когда пальцы наконец скользнули в щель, нащупали контур двери, а затем — дверную ручку. Я нажал на нее и потянул на себя.

Дверь была заперта.

Я открыл глаза. Это была не дверь в спальню. Я огляделся. Я снова очутился в подвале, перед дверью в каморку, где держали Иму. В замочной скважине торчал ключ. «Мусор. Сгорит. Мусор». Я ухватился за ключ большим и указательным пальцами, повернул его и распахнул дверь. Я вгляделся в темноту. Разглядеть ничего не удавалось, но я чувствовал: там, внутри, кто-то дышит. Я отпустил дверь и бросился бежать. Бежал изо всех сил. Но ноги словно увязли в чем-то. В мусоре. Я тонул в мусоре.

—

Я рывком проснулся. В комнате что-то переменилось. Свет. Свет, льющийся из окна. Я сел на койке, огляделся и понял: впервые с того дня, как я попал в «Роррим», светит солнце. На верхнем ярусе надо мной сидели Виктор и Ванесса, болтая ногами.

— Вы слышали, ночью звонил телефон? — спросил я, протирая глаза.

Они посмотрели на меня и покачали головами.

— Вот и славно, я просто хотел убедиться, что это был сон, — сказал я, вставая и начиная одеваться.

— Не забудь: на кухню иди только через двадцать минут после окончания обеда, — напомнила Ванесса. — Повар как раз пойдет прилечь.

Я кивнул. Мы прокрутили этот немудреный план с близнецами по меньшей мере раз двадцать, и теперь они повторяли все до мельчайших подробностей и поучали меня так, будто сами все придумали.

За завтраком я спросил кое-кого из ребят, живших в нашем крыле, не звонил ли ночью телефон, и когда все ответили отрицательно, окончательно выбросил это из головы.