Бэнкс и Хайнд стояли в дверном проеме в тишине в течение долгих минут, пока песня Альмы нарастала и нарастала, почти оперная по своей интенсивности.

- Капитан, - тихо сказал Хайнд. - Это стоило того, чтобы вы вызвались добровольцем, только ради этого. Спасибо.

- Пока не благодари меня, приятель, - ответил Бэнкс. - Слышишь?

В ночи слышалось больше двух голосов Альмы; хор, отдаленный, словно далеко в ветре, поднялся, чтобы присоединиться к тем, что были поблизости. Хор, почти человеческий, пел в ночном небе, несогласованную мелодию, которая странным образом подходила к постоянно меняющемуся мерцанию завесы авроры.

- Что это значит, капитан? - спросил Хайнд.

Бэнкс поспешил завести их обоих в систему пещер и убедился, что дверь за ними плотно закрыта.

- Я думаю, у нас проблемы, - сказал он и пошел будить Галлоуэя.

* * *

- Сколько их может быть? - спросил Бэнкс.

Галлоуэй все еще просыпался, был в полудреме и громко жаловался на скованность мышц и боль в лодыжке.

- Сколько? - снова спросил Бэнкс.

- Ты уверен в том, что слышал? - наконец спросил ученый.

Бэнкс кивнул.

- Уверен, как я уверен, что я - я.

Галлоуэй встал, потянулся и снова застонал, прежде чем ответить.

- На самом деле нет никакого способа узнать. Это зависит от того, как они добывают пищу, сколько у них укрытий, как долго они здесь находятся... Слишком много неизвестных факторов.

- Да, ты прав, - ответил Бэнкс. - Как ты думаешь, их может быть дюжина?

- Если все эти века они были вполне жизнеспособной популяцией, то я думаю, да, должно быть.

- Черт возьми, просто замечательно, - сказал Bиггинс. - Это все, что нам нужно.

Целая чертова команда регбистов из больших рыжих волосатых ублюдков.

Все в камере теперь были на ногах, и, похоже, сон никому не светил.

- Вигго, Келли, покушайте и заварите чай. Сержант и я будем у двери. Галлоуэй, ты и профессор посоветуйтесь - посмотрите, может, что-нибудь придумаете, если это нам поможет.

- Помочь с чем?

- Начать с того, чтобы выбраться отсюда целыми и невредимыми.

* * *

Бэнкс и Хайнд вернулись к двери. Когда металлическая дверь была полностью закрыта, все звуки снаружи заглушались, но песня Альмы определенно все еще звучала, шепотом, звонким голосом, почти как во сне, почти как тоска.

Думай о них как о родственниках.

Так сказал профессор, но Бэнкс знал, что это эфирное пение, каким бы соблазнительным оно ни было, не было чем-то, что он мог бы считать родственным. И он не мог позволить себе роскошь слишком много об этом размышлять; у него здесь были люди, за которых он отвечал, и они были его главным приоритетом, гораздо важнее любых сомнений профессора или потребностей науки.

- Мы должны быть готовы действовать быстро, - сказал он. - У меня плохое предчувствие.

- Еще одно из ваших предчувствий, капитан? Мы снова ставим на кон вашу пенсию?

- Мое чутье подводит меня, - ответил Бэнкс. - Вы знаете, что это значит.

- Обычно это означает неприятности, - сказал Хайнд. - Я позабочусь, чтобы все были готовы к немедленному выходу.

- Хорошо. И если я крикну, бегите.

Бэнкс остался один в коридоре, и после того, как шаги Хайнда затихли, он слышал только песню Альмы.

Все стихло.

Он напряг слух, но шипение в ушах было лишь звуком собственной крови, а не танцем северного сияния за окном. Он подошел ближе к двери. В тот же момент он почувствовал - ощутил - похожее движение с другой стороны, словно что-то повторяло его движения. Затем тишина прервалась, и он услышал тихое скрежетание по металлу снаружи, а затем скулеж тоски и утраты.

Альма вернулся домой.

- 19 -

Он не успел крикнуть. Ремонт, который Хайнд сделал с петлями, выдержал один резкий рывок снаружи, но второй полностью вырвал дверь из косяков. Огромный кусок металла, который поднимали трое мужчин, был отброшен в сторону, как старая открытка. Бэнкс услышал, как он ударился о камень и загремел, но к тому времени все его внимание было сосредоточено на том, что заполняло дверной проем. Он почувствовал исходящее от него тепло, почувствовал его мясной запах в горле и ноздрях, и ему показалось, что он видит, как каждый из жестких оранжевых волосков трепещет на холодном ветру, врывающемся вместе с ним. Он увидел, что это была женщина; свисающие груди висели среди рыжеватых волос на ее груди. Выше были плечи, больше подходящие для тяжелоатлета, и голова, слишком большая, казавшаяся полной глаз и зубов. Зубы были желтыми, глаза - бледно-голубыми; и они взирали в душу Бэнкса так же глубоко, как раньше волк. Она сделала шаг вперед.

Кто спал в моей постели?

Он с трудом сдержал смех при этой мысли и поднял винтовку, когда Альма вошла внутрь.

- Подожди, - раздался голос у него за спиной. - Помни, ты обещал.