Я вспоминаю ночь, когда мы с Руком пробрались сюда за ключ-картой отца, и то, как он оценивал окружающую роскошь. Облачный Шпиль поражает уже самим фактом своего существования, но там всё подчинено пользе, а не красоте. Комната Рука удобная, но простая. Ничего похожего на это. Вспоминаю своё платье с маскарада и как спросила, куда его выбросить. В Тьера-Фрайс используют ровно столько, сколько необходимо. Новому Манхэттену следовало бы брать с них пример, но мы позволили соблазнить себя роскошью прошлого.

Мы пересекаем гостиную, сворачиваем за угол и идём в дальнюю комнату, где родители обычно принимают гостей.

— Привет! — окликаю я заранее. Они знают, что мы пришли, но сегодня мне хочется свести количество сюрпризов к минимуму.

— Поэт! — восклицает мама, когда мы входим через арочный проём. На ней струящееся жёлтое платье до пола, а волосы собраны высоко на затылке.

Комната напоминает разрезанное вдоль яйцо: одна стена прямая, другая выгнута полукругом и целиком состоит из окон, открывающих беспрепятственный вид на город и далёкую Тьера-Фрайс.

Мама бросается ко мне и крепко обнимает. — Я так рада, что ты пришла. — Отстранившись, она берёт моё лицо в ладони; в её глазах блестят слёзы. — Мы так по тебе скучали.

Я не поправляю её насчёт этого «мы». Мама отступает, и за ней я вижу отца: он сидит в кресле, закинув ногу на ногу, в своей неизменной безупречно белой рубашке и выглаженных серых брюках.

— Пап, — говорю я. Он кивает, поднимается и подходит ближе, внимательно меня разглядывая.

— Рад видеть, что ты выглядишь здоровой, — говорит он. — После того времени, что ты провела в камере…

Он замолкает, и по его лицу скользит что-то тревожное.

— Да, — отвечаю я. — Я была… то есть я… в порядке.

Не совсем. Но я не знаю, что ещё сказать.

— Это Рук, — говорю я, протягивая руку назад и подтягивая его к себе. Он неохотно подходит с места, где стоял в нескольких шагах. — Рук Атира.

— Атира? — переспрашивает отец, сведя брови, и я вдруг понимаю: если верховный командир Саммит Атира знает моего отца, то, возможно, и наоборот.

Рук и папа несколько мгновений молча смотрят друг на друга.

— Да, — отвечает Рук.

На лице отца мелькает ещё какая-то мысль. — Добро пожаловать в мой дом, — говорит он и протягивает Руку руку. Ни тепла, ни дружелюбия в этом нет, зато в голосе слышится оттенок уважения. Я не понимаю, что это значит, но его реакция заметно разряжает обстановку.

— Что-нибудь выпьете? — спрашивает мама, когда Кара входит и направляется к бару. — Всё, что хотите.

— Мне просто воды, — отвечает Рук. Мама поджимает губы, разглядывая его. Конечно, они уже встречались той ночью, когда мы вломились в квартиру. В ту самую ночь, когда Рук пообещал убить любого, кто причинит мне вред.

Но лицо мамы остаётся совершенно нейтральным.

— Поэт, бокал вина? Нам надо отпраздновать. Двадцать исполняется только раз!

— У тебя день рождения? — спрашивает Рук.

Я издаю звук, средний между смешком и фырканьем. — Да. Похоже, что так.

— И ты ничего не сказала.

Я качаю головой. — Прости. Со всем, что происходило, я как-то забыла.

— Забыла собственный день рождения! — возмущается мама, прижав ладонь к груди. Она всегда обожала дни рождения и любила устраивать что-нибудь грандиозное. Я лично предпочитала относиться к ним как к обычным дням, но никогда не возражала против её чрезмерных приготовлений — казалось, они делают её счастливой. — Кара, открывай игристое!

— Да, миссис Грейвс, — отвечает та, уже держа в руках явно недешёвую бутылку. Кара разливает по трём бокалам для меня и родителей, а затем открывает зелёную бутылку драгоценной дождевой воды, собранной во время Изумрудных штормов, и наливает Руку. Он на мгновение задерживает на ней взгляд, и мне не нужно читать его мысли, чтобы понять, о чём он думает.

Воду, которая совершенно бесплатно падает с неба, здесь собирают и продают. Людям запрещено запасать её самостоятельно. Теперь, когда я смотрю на всё другими глазами, эта жестокость кажется такой бессмысленной. Настолько очевидным способом контролировать людей — и всё же мы все послушно на это ведёмся.

Мама не замечает заминки Рука и поднимает бокал.

— За Поэт! — провозглашает она. Рук и папа повторяют тост, мы чокаемся и отпиваем. Мама выглядит счастливее, чем я видела её за долгое время: без умолку болтает и задаёт тысячу вопросов об Эмери. Понятно, что всё время нашей размолвки она умирала от желания расспросить меня об этом, и я рада, что наконец могу поделиться.

Она задаёт несколько вопросов и Руку — о семье, о том, где он вырос. Он отвечает вежливо, хоть и расплывчато, зато с удовольствием рассказывает, как сильно любит своих родных, а в этом, кажется, нет ничего опасного.

Так продолжается и за ужином. Постепенно я расслабляюсь, радуясь хотя бы тому, что родители внешне ведут себя с Руком вежливо. Уверена, у них есть вполне определённое мнение насчёт Одиночки за их столом, но роль радушных хозяев они разыгрывают блестяще.

Когда ужин заканчивается, отец обращается ко мне: — Поэт, я хотел бы поговорить с тобой наедине. Минуту.