Обычно работа устроена иначе. Назовите имя, а лучше напишите, разговорам он предпочитает письма. На следующий день приходите с деньгами, все будет исполнено чисто, без шума и свидетелей, за это род его и ценит. Вопросов он не задает, хозяевам виднее, кому жить дальше, а кому уже хватит.

Но в этот раз, если честно, спросить хотелось, его приставили слугой к одному из младших в роду, неделю трястись в седле и сидеть у костра на виду у половины армии, а он обычно старается оставаться незаметным даже по выходным. Впрочем, незначительных у Вильмаров не бывает, важным объявлен каждый, тем род, возможно, и силен. Сказали, он делает, остальное не его ума дело.

Правда, у раздражения имелась и вторая причина, и звали ее Бертольд. За одну эту дорогу господин наговорил больше, чем Морн услышал за прошлый год. Да и вообще, не выглядит он крепким, обыкновенный зажравшийся слабак. Знатному так нельзя, знатный обязан быть сильным, иначе грош цена и ему, и его имени.

Вот глава рода человек достойный. Решения принимает жесткие, рука у него не дрожит, и высокое свое положение он занимает по праву, такому служить не зазорно. Уважение это у Морна давнее и заработанное.

Сам он поднялся с самых низов и дорогу наверх проложил себе ножом и тишиной. Путь тишины, так он его называет про себя, и ступень у этого пути нынче далеко не первая. Первый порог он прорвал еще в юности, в столице, тогда юное дарование и заметили.

Точнее, заметили его только те, кто должен был заметить, жертвы обычно до последнего не знают, кто за ними пришел. Ну а каждый путь накладывает отпечаток, и его собственный приучил хозяина обходиться без лишних слов. Вот только Бертольд в это никак не вписывается, всю дорогу лезет с разговорами, а из вежливости к роду приходится на них хоть как-то отвечать.

Тишина, к слову, не означает глухоту, для него ночной лагерь звучит внятнее раскрытой книги. У обоза стучат кости и вполголоса ругаются проигравшие, у дознавательского шатра скучает часовой и переминается с ноги на ногу, в клетке кто-то из арестантов ворочается и звенит цепью. Каждый звук на своем месте, и такой порядок Морна устраивает.

Из темноты между тем выплыл сам господин, уже без кафтана, но с бутылкой, и шел он так, что бутылка эта у него сегодня явно не первая.

— О! Сидишь, — Бертольд навис над костром и качнул горлышком в сторону кареты с решеткой. — Ждешь, стало быть? Ну жди, жди... Ничего, уже недолго.

Морн кивнул.

— А ты готов-то хоть? Точно готов? — господин прищурился и погрозил ему бутылкой. — Смотри мне.

Морн кивнул еще раз.

— Тьфу, слова из тебя не вытянешь... Скука, — Бертольд отхлебнул, махнул рукой и побрел к своей карете, ворча что-то про север и про людей, не ценящих беседы.

Разговор рассыпался сам собой, по-другому и не бывает, когда одну из сторон устраивает молчание.

Расклад же на эту ночь простой. Господин желает взглянуть на главаря и решить, есть ли от него польза роду. Сочтет полезным, и арестант попросту исчезнет из кареты, а дознаватели пусть потом пишут объяснительные, это их трудности. Остальные утром не проснутся, работать тихо Морн умеет. Числятся они под защитой дознания, но кому она тут сдалась. Вот он и ждал своего часа, глядя в огонь.

Грохот ударил раз за разом, первый, второй, третий, четвертый, пятый, шестой, и шли удары настолько часто, что чуть ли не слились воедино. По ушам такое бьет любого, а его достало глубже, по самому сознанию, слух у него давно не просто слух. Хуже всего, что направления у грохота не было, он пришел отовсюду, словно над головой хлестнули исполинской плетью, и Морн на несколько мгновений растерялся, а такого с ним не случалось уже давно.

Пока он приходил в себя, у кареты дознавателей поднялось оживление. Служивые выскакивали из шатра кто в чем, молодой дознаватель сорвал засов, клетка распахнулась, и наружу выпали безвольные тела арестованных. Морн прислушался еще от костра и понял то, до чего они пока не додумались, дыхания за решеткой не осталось ни одного.

Только разбираться с этим можно и позже, весь гул просыпающегося армейского лагеря перекрыл нечеловеческий визг, и голос Морн узнал сразу.

— А-а-а!!! Убили!!! Меня убили!!! — неслось от господской кареты. — Стража!!! Где стража?!! Сюда!!!

Морн подлетел к нему за пару ударов сердца и первым делом осмотрел, ни царапины на господине не нашлось. Бертольд вжался спиной в дверцу, белый до синевы, и дрожал всем телом, у ног его блестела осколками разбитая бутылка, и вино еще стекало с сапога. А из стенки кареты, на уровне груди, торчала стрела. Вошла она по самое оперение, в середину резного герба, и башенка Вильмаров треснула пополам, от основания до верхушки.

— Вот так! Вот так вот, прямо перед носом! — Бертольд сунул Морну под нос два пальца, сжатых на ширину ногтя. — Она меня чуть насквозь не прошила, понимаешь?! Меня! Они пытались меня убить! А если бы он не промахнулся?! А?! Что тогда?!

Морн ничего не стал отвечать, и молчание это господина только распалило.