— Сомневаюсь, что найду кого-то столь же особенного, как у вас с Арманом. Меня итак все устраивает.

— Никогда не говори никогда.

— Если я еще раз услышу эту фразу, меня вырвет.

Он рассмеялся.

— Если ты найдешь кого-то, это пойдет тебе на пользу. По моему скромному мнению.

— Я в этом сомневаюсь.

— Так говорил каждый мужчина, пока не встретил подходящую женщину. Я-то знаю. Так что заткнись к чертовой матери, — фыркнул Франсуа. — Раз уж ты тут яростно защищаешь блудную дочь, я возьму еще выпить.

Все, что я смог сделать, это кивнуть. Как и в любом преступном синдикате, жены, любовницы и дети считались слабостями и нуждались в защите с самого первого дня. Пока я наблюдал за ней издалека, в груди у меня что-то сжалось.

Мне стало еще более неуютно, чем раньше, воспоминания о том, как я отреагировал в аэропорту, вызвали тупую боль в глазах. Я был намеренно груб с ней, чем не мог гордиться, но у меня не было другого выбора. Позволить ей думать, что я не ее защитник, было равносильно смертному приговору. У меня по-прежнему не было другого выбора, кроме как держать ее на расстоянии, но на этот раз это была моя проблема. Когда она несколько раз отказывалась возвращаться домой, у меня возникло ощущение, что это связано с моим грубым поведением. Блядь. Теперь, когда у меня были люди, работающие под моим началом, я бы возложил обязанность защищать ее на кого-нибудь другого.

Так или иначе, я должен выбросить ее из головы.

Когда Зои закончила песню, а также концерт, о котором ее просили, она медленно опустила голову, не снимая пальцев с клавиш. Только когда она подняла руки и положила их на колени, раздались радостные возгласы и аплодисменты. Когда несколько гостей бросились к ней, как будто она была в статусе знаменитости, я заметил, что двое мужчин наблюдают за ней с другого конца зала. То, как они смотрели на нее, вызвало у меня приступ гнева.

Я допил остатки скотча, со стуком поставив стакан на один из столиков, прежде чем протолкаться сквозь толпу. Прямо сейчас чертовы розы были помехой. Когда один из двух мужчин начал приближаться, я бросил на него взгляд. Учитывая, что я был выше почти всех остальных в комнате, таинственный гость мог легко заметить гнев на моем лице.

Он сделал правильный выбор, отступив, но у меня было чувство, что я вижу его не в последний раз. Предложение Армана найти подходящего мужа для его дочери потрясло меня до глубины души. Он неоднократно говорил мне, что никогда бы так с ней не поступил. Внезапная перемена в его отношении должна была стать первым тревожным сигналом. Если бы мне пришлось гадать, я бы сказал, что он пригласил на вечеринку нескольких подходящих женихов, чтобы познакомить ее с ними.

Я стиснул зубы, и мой гнев перерос в ярость, когда я приблизился к пианино.

— Спасибо вам, — не раз повторяла она, и румянец на ее лице явно свидетельствовал о том, что ей было не по себе от такого количества похвал, которые она получала. Я глубоко вздохнул, обходя мэра и его жену, ожидая, пока они поздравят ее.

— Это было невероятно, моя дорогая, — сказала миссис Кингсфорд.

— Не хватит никаких прилагательных, чтобы описать это выступление, Зои. — Мэр Кингсфорд поцеловал костяшки пальцев Зои. Мэр считался нашим союзником, человеком, который был избран, вероятно, из-за значительного вклада Армана и его семьи в предвыборную кампанию.

— Спасибо, сэр. Я действительно ценю ваш комплимент, — ответила Зои.

Как только я зашел ей за спину, она тут же ощетинилась и выпрямилась во весь рост. Я не привык видеть ее на каблуках, обычно девушка была в джинсах и кроссовках. За всю неделю, проведенную в Нью-Йорке, я не подходил к ней ближе, чем на десять ярдов. Находиться так близко было опасно, настолько, что мне потребовалась каждая капля самообладания, чтобы подавить томительное желание, даже если это бы означало удар кувалдой по голове.

Она оставалась неподвижной, и когда Кингсфорды отошли, медленно повернулась ко мне лицом. В ее глазах был вызов, намек на гнев и ненависть, похожие на те, что я увидел за несколько секунд до того, как она поднялась на борт самолета. На ум пришло слово «ошеломляющая», ее красота и грация были более утонченными, чем я мог себе представить раньше.

Момент застыл во времени, как будто в комнате больше никого не было. Она не моргнула, не пошевелила ни единым мускулом, но по напряженному выражению ее лица я понял, что она совсем не рада меня видеть. Когда она взглянула на цветы, я понял, что их вид ее обеспокоил.

— Если они от тебя, то они мне не нужны.

— Они от твоего отца.

— Оу. Как вижу, ты все еще его лакей. Что за царапины у тебя на лице? Что, как обычно, разозлил какую-то женщину?