— Да, это я. Могу я спросить, кто вы?

— Конечно. Меня зовут Роберт Брандт. Я знал Фелицию, когда она крутилась в киноиндустрии. И знаю вас, потому что вы работали с Харри Холе.

— Вы знаете Харри?

— Да, пожалуй, можно и так сказать, — мужчина улыбнулся. Он снял очки и положил их на широкополую шляпу, лежавшую у него на коленях. Его глаза походили на детские — распахнутые, голубые и невинные. — Жаль, что он сейчас не в вашем отделе. Фелиции очень пригодился бы такой, как он. Я имею в виду, ведь полиция вряд ли станет тратить много ресурсов на убийство проститутки-наркоманки, когда убили такого богача, как Джон Дейл.

Катрине оставила это замечание без ответа. На пресс-конференции сразу после утреннего совещания она отчиталась о трех обнаруженных телах, пояснив, что два случая расследуются как убийство, а третий — Джона Дейла — пока проходит как подозрительная смерть, и имя покойного не разглашалось. Разумеется, это не помешало заголовкам закричать о трех убийствах. Журналисты быстро разузнали, что покойным на улице Миддельтунс-гате был Джон Дейл, и поскольку из этой троицы он представлял наибольший интерес для прессы, его фотографии заполонили все полосы. Под заголовками вроде «Миллиардер найден мертвым».

В колонке комментариев «Verdens Gang» уже вовсю утверждали, что столица, которая раньше славилась как один из самых безопасных городов мира, в нынешнем году выбилась в лидеры по числу убийств на душу населения. А в «Дагбладет» политик из Центристской партии привычно предостерегал молодежь от переезда из провинции в крупный город.

— На самом деле делом Фелиции Хени у нас занимается больше людей, чем делом Дейла, — сказала Катрине. — Когда вы разговаривали с ней в последний раз?

Мужчина долго и задумчиво смотрел на неё, прежде чем ответить.

— Точно не помню когда. Но я помню, что я ей сказал.

— И что же?

Его левая бровь дернулась вверх.

— Позволь мне убить тебя.

— Простите?

Мужчина улыбнулся своими невинными детскими глазами. Он наклонился ближе и повторил шепотом:

— Позволь мне убить тебя.

Катрине сделала вдох через нос. И почувствовала легкий, резкий запах. Возможно, это был страх. Её собственный. Она кашлянула.

— Можете объяснить подробнее, Брандт?

— Могу, но только при одном условии. Что вы взамен ответите на несколько моих вопросов после этого.

— У полиции, как вы наверняка знаете, есть обязанность не разглашать тайну следствия. Вы можете ответить на вопрос здесь или на допросе в полицейском участке.

Брандт снова блеснул зубами а-ля Боуи.

— Мои вопросы, Братт, касаются давнего несчастного случая, за который уже никого нельзя наказать из-за срока давности. Я снимаю документальный фильм. Что-то вроде тру-крайма, если хотите.

Катрине собиралась объяснить, что у тайны следствия нет срока давности, но сдержалась.

— Я отвечу на то, на что смогу.

— Отлично, — Брандт снова откинулся назад. — «Позволь мне убить тебя» — это реплика, которую я написал в сценарии фильма «Проповедник».

Он выдержал паузу, глядя на неё.

— Вы кажетесь разочарованной. Или вы не помните эту реплику? Её часто цитировали. Хотя ладно, фильму ведь уже больше двадцати лет.

Катрине, которая даже не слышала о таком фильме, кивнула, будто припоминая, о чем речь.

— Я зачитал ей эту реплику так, как хотел, чтобы она её сыграла, — продолжил он. — Актеры терпеть не могут, когда сценаристы так делают. Точно так же, как мы, сценаристы, разумеется, ненавидим, когда актеры пытаются перекраивать наши реплики под себя.

— И после этого вы больше не виделись с Фелицией?

— Нет. Она пропала из тусовки «Нового Осло».

— «Нового Осло»?

— Молодое киносообщество, названное в честь Нового Голливуда. Альтман, Скорсезе, Кассаветис, Коппола... ну, вы понимаете. Мы думали, что совершим революцию в кино. Каждый мнил себя Бергманом или Феллини. Так что на самом деле мы были какими угодно, только не «новыми», скорее «старыми».

— Понимаю. Почему Фелиция исчезла?

Брандт пожал плечами.

— Думаю, это оказалось для неё слишком тяжелой ношей. Слишком много эмоций. Слишком много отказов. И слишком много пьянок, особенно в Пайнвуде.

— «Пайнвуде»?

— Немецкий бункер, в котором некоторые из нас оборудовали любительскую киностудию. Фелиция была совсем юной, ещё подростком. И так... открыта. В той среде в те годы тебя сжирали сразу же, стоило лишь показать свою уязвимость. Хотя для актера это обязательное качество. Быть обнаженным, уязвимым... — Он вздохнул. — Говорят, актеры должны быть холстом, на котором рисует режиссер. Но некоторые из них — лишь лист из блокнота, который режиссер вырывает, комкает и выбрасывает.

— Вы можете предположить, кто мог убить Фелицию?

Брандт снова посмотрел на неё своим задумчивым взглядом. Надел темные очки.

— We all go a little mad sometimes, — его голос зазвучал ниже. — Haven’t you?[30]