Она хотела ответить, но слова застыли на губах: Гарри открыл ноутбук, повернул экран к Ванессе и включил запись камеры наблюдения.

Она молча смотрела. Невозмутимо. Холодно.

Запись кончилась.

Ванесса откинулась на спинку стула и посмотрела на нас.

Ни черта не сказала.

Я выложил ей все как есть.

— Прокурор покажет эту запись присяжным. Напомнит, что ты сказала полиции, будто никогда не была в квартире Молли. Ты солгала. Он заявит, что ты знала или подозревала о романе Патрика с Молли. Дождалась, пока муж выйдет из ее квартиры, и вошла сама. А когда примерно через час уходила, в спортивной сумке лежала ее голова.

Она ответила сразу:

— Когда я уходила, Молли была жива.

Мы с Гарри переглянулись.

— Что было в сумке? — спросил я.

— Сменная одежда Патрика, запасная зубная щетка, белье, носки и другая обувь. Я сказала Молли, что она должна прекратить с ним встречаться. Она согласилась.

— Ты солгала нам. Солгала полиции. Сказала, что романа не было, что почти не разговаривала с Молли, что никогда не заходила к ней. Если ты ее не убивала, к чему вся эта ложь?

Ванесса опустила голову и уставилась на туфли. Прежде она сидела прямо, теперь сгорбилась так, что спина изогнулась дугой. Будто на моих глазах человек снял маску.

Она посмотрела сначала на одного из нас, потом на другого, но промолчала.

— Не говори, что пыталась защитить политическую карьеру мужа, — сказал Гарри. — Мы видели, как он с тобой обращается. Кроме совершенно неуместной верности, нет причин его защищать.

— Я защищала не его, — наконец сказала она. — Я пыталась защитить ее.

— Молли? — спросил Гарри.

Она кивнула.

— Почему мы должны тебе верить? — спросил я.

Ванесса закатала рукава и показала руки.

— Господи, — выдохнул Гарри.

— Поначалу он бил руками, — сказала Ванесса. Говорила тихо, но в каждом слове слышались сила и горе. — Потом очень быстро стало хуже. Мы были женаты год, когда… Это была первая годовщина свадьбы… Ему показалось, что я недостаточно благодарна за украшения, ужин и балет. Тогда он начал меня обжигать. Первый раз — сигарой, потом стало хуже. Он нагревал ложки на плите или кухонной горелкой. Когда горячий металл касался моей кожи, он смеялся. Это я помню. Наверное, никогда не забуду. Он говорил, что ожоги напоминают не быть слабой.

Она умолкла. В солнечном свете блеснула слеза, скатившаяся по щеке. Ванесса опустила рукава.

— Он осторожен, — сказала она. — Не причиняет боль там, где это легко заметить. И началось все не сразу. Постепенно.

Неважно, живешь ты от зарплаты до зарплаты или снимаешь гостиничный номер за две тысячи долларов в сутки: бессилие, уязвимость и ощущение, будто тебя заперли в кошмаре, одинаковы для всех.

Я хотел ей помочь.

Она снова села. Лицо горело от смущения.

Признаться, что ты жертва, нелегко.

— Расскажи, что произошло в ночь убийства, — попросил Гарри.

— Я поговорила с Молли о Патрике. Сначала она отрицала, но я сказала, что все знаю. Наверное, ей стало стыдно. В углу гостиной я увидела его спортивную сумку. Сказала, что забираю вещи, а она должна перестать с ним встречаться. Что утром ей нужно позвонить в офис, сообщить Джеффу об увольнении и больше не возвращаться. Вот и все. Я забрала сумку и ушла.

— Как на шкатулке оказались твоя ДНК и кровь Молли? — спросил я.

Вот оно: главное доказательство обвинения, требующее ответа Ванессы. Если мы не найдем разумного объяснения, присяжные вернутся к самому простому: кровь оказалась на шкатулке потому, что во время ссоры ей нанесли удар, и лишь одна из двух женщин осталась жива. Три минуты совещания — и обвинительный вердикт.

— Понятия не имею, как на шкатулке оказалась моя ДНК. Я ее в жизни не видела.

Разумным объяснением это не было. Но сейчас меня беспокоило не столько содержание ответа, сколько то, как она его произнесла. Она сжала кулаки, наклонилась вперед, посмотрела прямо мне в глаза и заговорила четко, внятно — будто пыталась убедить меня.

Клиенту, который говорит правду, не нужно убеждать адвоката. Он отвечает честно и без игры на публику. Я еще не распознал все признаки лжи у Ванессы. Но этот… Этот тревожил.

Я был почти уверен: насчет шкатулки она лжет.

Означало ли это, что она убийца?

Для меня — возможно, нет. Для присяжных?

Несомненно.

Умалчивая об этом, я только навредил бы ей.

— Ванесса, если прокурор предъявит эту улику в суде, а ты заявишь, что никогда не видела шкатулку, тебя осудят.

— Ничего не могу с этим поделать. Я говорю правду.

— Я тебе не верю, — сказал я.

— Может, со временем поверишь.

— На записи у тебя в руках спортивная сумка. Где она теперь?

— Я оставила ее дома. Там были вещи Патрика. На днях я искала сумку по всему дому, но не нашла. Должно быть, он ее выбросил.