Карен Макрей повернула голову. Световые коробочки дрейфовали, бесшумно сталкиваясь - нет, Дюра видела, они проплывали друг сквозь друга, так плавно, как будто были сделаны из цветного воздуха.

- Сбои, - медленно произнесла она. - Они повреждают сердцевину... они повреждают нас.

Дюра нахмурилась. - Почему вы их не остановите?

- У нас больше нет физического интерфейса. Мы убрали его. - Голос Карен становился все более невнятным, ее составные блоки увеличивались; очертания человека постепенно теряли детализацию.

Хорк оттолкнулся от стены кабины, упершись тяжелыми ладонями в дерево. - Почему? Почему вы отступили? Вы построили нас, забрали наши инструменты и бросили нас. Вы развязали войну против нас; вы забрали наши сокровища, наше наследие. Почему? Почему?

Карен повернулась к нему, ее рот был открыт, фиолетовые пузырьки стекали с ее грубо очерченных губ. Она расширялась и расплывалась, квадратики, составляющие ее изображение, увеличивались.

Хорк бросился на изображение. Он вошел в него, как будто это был не более чем воздух. Он похлопал по дрейфующим, рассыпающимся световым кубикам раскрытыми ладонями. - Зачем вы нас создали? Какой цели мы служили для вас здесь? Почему вы нас бросили?

Коробки взорвались; Дюра вздрогнула от чудовищного, раздувающегося изображения лица Карен Макрей, бледных форм, заполонивших ее наглазники. Последовало беззвучное сотрясение, поток фиолетового света заполнил кабину, прежде чем вырваться сквозь стены корабля в океан за ее пределами. Человекоподобное существо, подобие Карен Макрей, исчезло. Хорк крутанулся в воздухе, в отчаянии ударяя кулаком в пустоту.

Но теперь в кабине были новые тени, сине-зеленые тени, отбрасываемые чем-то позади Дюры. Чем-то снаружи корабля. Она обернулась.

Объект был тетраэдром, она сразу узнала его; четырехгранный каркас из светящихся голубых линий, похожих на фрагменты вихревых линий. Грани, переливаясь, блестели как листы золота. Конструкция была примерно десять человеческих ростов в ширину, а ее грани были достаточно широкими, чтобы пропустить корабль размером со "Свинью".

Это были ворота. Четырехгранные ворота...

Дюра снова почувствовала себя ребенком; она обнаружила, что по ее лицу расползается улыбка, медленная и полная удивления. Это был интерфейс червоточины, самое ценное из всех сокровищ, потерянных в сердцевине.

Это могли быть врата из Звезды.

Она вцепилась в тунику Хорка, удивление вытеснило страх. - Неужели ты не понимаешь, что это значит? Мы сможем путешествовать, пересечь Звезду за мгновение, как могли до войн...

Он грубо оттолкнул ее. - Конечно. Я понимаю, что это значит. Карен Макрей не может остановить сбои. И вот - впервые с тех пор, как она бросила нас в мантии много лет назад, с тех пор, как бросила нас на произвол судьбы - она и ее друзья, заражающие сердцевину, нуждаются в нас. Нам - тебе и мне - придется пройти через эту штуку, куда бы она нас ни привела, и самим устранить сбои.

22

 Крис Микксакс взобрался на свою доску. Дерево под его босыми ногами было отполированным, теплым, знакомым; его подошвы цеплялись за ребристую поверхность, а вделанные в дерево вставки вещества сердцевины ощущались как холодные, твердые кости. Он для пробы согнул колени. Электронный газ зашипел вокруг его лодыжек и пальцев ног, когда доска прорезала линии потока. Магполе казалось упругим, твердым.

Крис свирепо ухмыльнулся. Это было приятно. Все это было приятно. Наконец-то этот день настал, и он должен был принадлежать ему.

Небо вокруг него было огромной диорамой. Южный полюс с его задумчивым пурпурным сердцем, погруженным глубоко в квантовое море, находился почти прямо под ним; он мог чувствовать массивное полярное искажение магполя, пронизывающего его тело. Над ним поверхность корки казалась достаточно близкой, чтобы ее можно было потрогать, свисающие деревья, похожие на блестящие волоски, были невероятно детализированы; образцы культивации проявлялись в прямоугольных пятнах цвета и текстуры - резкие, прямолинейные края, наложенные людьми на яркую природу Звезды.

Город парил в воздухе над полюсом. Парц был так далеко под ним, что он мог накрыть его ладонью и представить, что он один в небе - один, если не считать своих коллег-гонщиков. Парц был похож на какую-то искусно сделанную деревянную игрушку, окруженную клеткой из блестящих якорных лент и пронизанную сотней отверстий, из которых сочился тошнотворный зеленый свет деревянных ламп. Сточные воды постоянно стекали с его нижней стороны, огибая остов гавани. Он мог видеть сияющую выпуклость, которая была стадионом; тот прилепился к верхней губе города, как хрупкий нарост, а здание комитета - красочным балконом над ним. Где-то там, он знал, за ним наблюдают его родители - молятся за его успех, ему хотелось бы думать. Но, возможно, они желали, чтобы он потерпел неудачу - отказался от этой мечты, от этого развлечения в виде серфинга и снова присоединился к ним в их тихой, стесненной жизни.