Я раздвигаю его ягодицы и ввожу пальцы между ними, описывая круги вокруг его ануса, затем дразняще проникая за тугое кольцо. Не могу сдержать свой стон наслаждения. Люсьен роняет лоб и стонет. Сцепив зубы, я разрабатываю пальцами место, куда отчаянно жажду вогнать свой член, массируя чувствительную полоску плоти под его мошонкой, пока он трахает кресло, задыхаясь и повторяя моё имя снова и снова. Как мольбу. Как молитву.

Затем я ввожу толстую, расширенную головку имбиря, и его спина выгибается. Распалённый жаром и победой, я надавливаю на его плечи, проталкивая имбирь до тех пор, пока сужающийся конец не оказывается прижатым к нему.

— Ах, — стонет он, двигаясь. — Ох. Это… не так уж плохо.

Стоя позади, я ухмыляюсь, вытираю руки, а затем беру свою любимую обмотанную трость из камыша. Он снова двигается, и внизу живота у меня отзывается пульсацией.

— Ты можешь почувствовать лёгкое покалывание, — предупреждаю я. — Не двигайся, Люсьен, иначе мне придётся тебя зафиксировать.

Он резко втягивает воздух, но перестаёт двигаться. Я начинаю с лёгких, разогревающих постукиваний тростью по его спине.

— Ты знал, что, когда напрягаешься… — наношу один резкий удар по его коже, позволяя кончику хлестнуть сильнее. Люсьен шипит… и напрягается. — …жжение усиливается?

— Блядь, — ругается Люсьен. — Ох, чёрт, твою мать. А-а!

Я опускаю руку и шевелю кончиком имбиря, и он содрогается.

— Не так уж плохо? — невинно спрашиваю я. Я снова поднимаю трость. — Теперь у тебя есть выбор. Оставайся расслабленным и прими удар трости полностью или напрягись, чтобы смягчить этот дискомфорт… и почувствуй жжение. Пока решаешь, подумай о том, что твоя смерть и смерть Бомонта значили бы для нашей маленькой семьи.

После этих слов Люсьен непривычно замолкает.

Хорошо.

Когда он привыкает к ощущениям от трости, я увеличиваю силу ударов. Камыш оставляет резкую, жгучую боль, а обмотка добавляет каждому удару тяжёлую глубину. Люсьен держится на удивление неподвижно, но вскоре к его тяжёлому дыханию примешиваются тихие всхлипы, и он становится всё беспокойнее, то напрягаясь, то снова расслабляясь.

Давление у основания моего позвоночника нарастает с каждым его вздрагиванием. Мне больно от того, как сильно я хочу его. Когда он издаёт свой третий крик, я откладываю трость и подхожу к нему сзади, словно собираясь войти в него. Держу наши бёдра на расстоянии, скрывая свою нужду. Запустив руку в его волосы, я снова дёргаю его голову назад, чтобы видеть испятнанное слезами лицо. Выражение его лица — чистая порнография.

— Когда ты полез на эту дурацкую скалу без страховки, ты хоть подумал, что будет с остальными из нас, если ты сорвёшься? — требую я.

Он часто моргает, ресницы слиплись от слёз. Между бровями залегает складка, дыхание рваное и неровное.

— Ты солдат, Люсьен. Ты терял людей, которые были тебе дороги. Как ты мог подвергнуть нас тому же? — позволяю шелковистой ткани своей рубашки скользнуть по его чувствительной спине. — Тебе бы это понравилось?

Его взгляд затуманивает стыд.

— Нет, — он делает дрожащий вдох. — Я не… не думал об этом так.

— Неужели у тебя так мало причин жить, что ты почувствовал необходимость так рисковать? — переворачиваю его и сжимаю руку на его горле.

— У меня есть всё, ради чего стоит жить, — отвечает Люсьен, разглядывая моё лицо, словно редкое произведение искусства.

— Пообещай, что больше никогда не подвергнешь себя такой опасности, — я наклоняюсь так, чтобы наши губы соприкоснулись.

Он тянется к моим губам, и мне мучительно трудно отстраниться, но его горячие, полные слёз слова успокаивают мою душу.

— Обещаю. Обещаю. Мне жаль. Мне так жаль.

Наконец я умиротворён. Провожу пальцами по его губам, и он целует их снова и снова, затем я опускаю руку и осторожно извлекаю имбирь из его измученного ануса. Он утыкается лицом в кушетку со вздохом содрогания. Я снова наклоняюсь над ним, гладя его грудь и щипая соски, пока он не начинает стонать. Распрямив ладонь, скольжу ею вниз, совсем немного не доходя до того места, где его разбухшая, тёмная головка испачкала живот.

— Я чувствую себя великодушным, Люсьен. Достаточно, чтобы даровать милость, — мои губы со вздохом касаются его щеки. Я слизываю дорожку слёз, пробуя на вкус соль его извинения. — О чём ты попросишь меня?

Его голова запрокидывается, затуманенный взгляд застывает на моих губах. Мы с ним никогда не целовались. Интересно, попросит ли он именно об этом.

— Сними рубашку? — просит он, и эта просьба настолько простая, почти невинная, что мне из принципа хочется его осквернить.

— Сними её с меня, — приказываю я.

Он приподнимается, мышцы живота напрягаются. Его пальцы дрожат на шёлке, и ему требуется очень, очень много времени, чтобы расстегнуть каждую пуговицу. Когда последняя наконец поддаётся, он смотрит на мою грудь с таким неприкрытым желанием, что меня уже меньше волнует тот факт, что я далеко не так подтянут, как он.

Люсьен выглядит совершенно разбитым.