– Но он любит меня, – беспомощно возражала я, глотая слезы, которые уже не могла остановить. – И я его люблю. На меня вам плевать. Но он… Вы не понимаете разве, что ему будет очень больно?

– Ну а как говорят хирурги? Иногда приходится сделать больно, чтобы потом человек жил здоровой полноценной жизнью. А какая может быть здоровая жизнь с таким срамом, который как ни прячь – все равно вылезет? Нет уж, врачи правы – лучше отсечь гнойный нарост сразу, пока он не пустил корни, пока не отравил организм. Перетерпеть разок и всё. У Тимура ещё всё будет. И любовь настоящая, и достойная жизнь, и будущее… А если ты, как говоришь, любишь Тимура, то и не тяни его на дно. Дай ему жить нормально, отпусти его. Пусть его эта грязь не коснется. Потому что этот твой секрет в любой момент может всплыть и что тогда? Я уж молчу о том, что для единственного сына хотелось бы порядочную девушку… Нет уж, девочка, влезла в грязь – разгребай её сама.

Я молчала, только времени от времени тихо всхлипывала, пытаясь побороть дурацкий плач. Перед мысленным взором, как назло, крутились как в калейдоскопе самые дорогие кадры: его лицо, улыбка, нежный взгляд, его горячий шепот и жаркие ласки, его признания и смех. Неужели я больше никогда не услышу его смех? Не увижу его улыбку? Не почувствую его прикосновения?

Сердце сжалось в тугой болезненный комок. Как можно отказаться от того, кого любишь и кто любит тебя? Всё равно что вырвать это самое сердце и остаться с зияющей кровавой раной…

Но то, чем грозил отец Тимура… это просто конец. Катастрофа. Если моим родителям придется окунуться в такой кошмар… нет, я тогда, наверное, как Наташка… Потому что как в позоре жить? Ладно самой, но мама, папа… Они тем более не виноваты. Нет, я не могу подвергнуть ещё и их такому унижению.

Сергей Михайлович меня не торопил, хоть я и молчала, не в силах выдавить из себя то, чего он ждал. Наверняка понимал, что я соглашусь. Потому что на самом деле никакого выбора у меня и не было.

– Хорошо, – чужим и блеклым голосом ответила я наконец. – Завтра я уеду.

– Нет, этого мало. Тимур отправится тебя искать и не успокоится, пока не найдет, я его знаю. Ты не просто уехать, ты с ним расстаться должна.

– Как? – уставилась я на него сквозь слезы.

– Так, чтобы у него даже мысли не возникло ехать за тобой.

– Как я могу ему это запретить?

– Скажи, что не любишь, – пожал он плечами, – что никогда не любила, просто пользовалась им, чтобы вот, например, помог с этим Яшей. Скажи, что не нужен он тебе и всё такое. Сама найдешь, что сказать, но так, чтобы у него даже иллюзий не осталось на твой счет. Ясно?

– Это же так жестоко…

– Повторюсь: лучше обрубить всё и сразу, чем растягивать агонию. Это обычная подростковая влюбленность, не надо из этого лепить трагедию. Сейчас он перетерпит, через месяц уедет, а там и забудется всё.

– Я не смогу… не смогу с ним так… – покачала я головой и снова зажала рот, чтобы не разреветься вслух.

– А ты подумай о маме, о папе, о…

– Вы – чудовище.

– Завтра, – изрек он жестко, почти зловеще. – У тебя срок – до завтра.

Он прошёл к дверям и открыл их, показывая этим, что разговор окончен и я должна уйти.

Я поднялась из кресла, но и шагу не сделала, как меня пошатнуло. Ноги казались ватными, и голова кружилась. Я ухватилась за спинку кресла, пару секунд постояла, затем пошла на выход уже тверже.

– Надеюсь, ты меня хорошо поняла, – процедил он негромко, но с явной угрозой, когда я поравнялась с ним. – Потому что если Тимур после твоего разговора все равно отправится за тобой…

– Не отправится, – сухо и зло отозвалась я, не дав ему договорить.

– Тебе же лучше, – ответил он и закрыл дверь.

47

Тимур

Я извёлся, ожидая, когда Марина вернётся от отца. Успел и поесть, и поболтать в аське с Грачевым, и даже какой-то нудный фильмец начал смотреть. На нём меня и вырубило.

Проснулся среди ночи. Выбрался из комнаты и прямиком к Марине. Она тоже уже спала. Сначала, правда, подумал, что она плачет. Когда входил, уловил еле слышный всхлип, как мне показалось. Но потом несколько раз позвал её шёпотом – она не откликнулась и не шелохнулась. Видать, просто судорожно вздохнула во сне.

Я помялся на пороге, то ли подлечь к ней, то ли не стоит. Хотелось, конечно, аж в паху ныло, но с приездом отца она все мои поползновения пресекала сразу: нельзя, неудобно, стыдно при нём.

Ай, ладно, решил, не буду её нервировать. Подошёл, тихо поцеловал её спящую куда-то рядом с ухом и отправился к себе досыпать.

Ну как досыпать? Я уже расходился и до утра маялся всякой фигней. В шесть даже отца застал, позавтракал с ним в кои-то веки. Спросил, о чём они так долго с Мариной разговаривали.

– Да ничего не долго. Мне просто позвонили там, по китайской сделке, пришлось почти на час прерваться.

– Ясно. А говорили-то с ней о чем?