Я с нахлынувшей вдруг тоской посмотрела ему вслед, потом, замирая внутри, постучала и вошла.

Кабинет Сергея Михайловича казался огромным и мрачным. На ум даже пришла дурацкая ассоциация – как дремучий лес. Или мне от страха уже чудилось всякое. Да наверняка! На самом деле, здесь, конечно, было стильно и дорого: массивные шкафы из темного дерева, такой же стол, тумба, кресла. На одно из них он указал мне небрежным кивком.

Черт, да что меня так трясет? Я же не трусливая, да и чего мне бояться, собственно?

– Вы…

Я посмотрела на него и осеклась. Он сверлил меня взглядом, злым, почти ненавидящим и... полным презрения. Даже в день приезда он так на меня не смотрел.

Сглотнув, я всё-таки спросила:

– Вы звали меня?

Он ещё с минуту буравил меня и ничего не говорил. Я разнервничалась еще больше. Долго он так будет?

Я начала ерзать, сидя в кресле. Внезапно захотелось пить, аж в горле запершило. И тут он наконец заговорил:

– Значит, ты на педагога учишься… А между учебой, видимо, подрабатываешь. И не только в лагерях, так?

– Не понимаю вас, – честно сказала я.

Он молча повернул ко мне монитор. Пару секунд ничего не происходило. А потом пошли кадры, ужасные, мерзкие, отвратительные кадры, на которых я узнала… себя.

Я, зажав рот ладонью, зажмурилась. Но перед глазами уже оформилась картинка и продолжала крутиться в уме, как заевшая пленка в кинопроекторе.

То, что я отчаянно старалась забыть, выбелить из памяти, как кошмарный сон, вдруг всплыло во всём своем уродстве. Вылезло, как прорвавшийся наружу гнойник.

Я пыталась вдохнуть и не могла, будто в комнате совсем не осталось воздуха, аж в глазах потемнело. Щеки жгло нестерпимо, а в груди, наоборот, расползался мертвенный холод.

– Откуда? – еле слышным шепотом спросила я, не в силах даже глаз поднять на него.

– У меня хорошая служба безопасности, – сухо и твердо ответил отец Тимура.

____________________________________________________

Драматическая история Марины, случившаяся два года назад, рассказана в отдельной книге "Боль, с которой я живу".

46

Марина

– Отчасти я могу тебя понять, – говорил он. – Отец потерял работу, мать получает копейки. А тебе надо учиться, где-то на что-то жить, а жизнь в городе в разы дороже, чем в… этом… Зареченске вашем.

Его слова доносились до меня издалека, с трудом пробиваясь сквозь грохот пульса, разрывавшего виски и барабанные перепонки. Казалось, вся кровь прихлынула в голову. Густая, вязкая, горячая, она так и давила изнутри. Лицо и шея полыхали огнем. И нечем было дышать. Горло, схваченное болезненным спазмом, почти не пропускало воздух.

Тело же, наоборот, онемело, точно неживое, обескровленное и замороженное. Боль сковала его, осела свинцовой тяжестью в груди, распирая хрупкие ребра.

Я никогда не видела и даже не представляла себе, как отвратительно это выглядит со стороны. Я вообще запретила себе думать и вспоминать тот день. Просто вычеркнула его из своей жизни. А сейчас как будто вернулась на два года назад и снова погрузилась в тот кошмар. Почувствовала себя раздавленной и беспомощной. Казалось, даже низ живота опалило как тогда острой болью, а на коже появилось ощущение липкой грязи.

Сергей Михайлович что-то говорил и говорил, я с трудом улавливала лишь отдельные слова не в состоянии связать их в осмысленные фразы. Потом ему позвонили, он ответил на звонок, затем поднялся и вышел из кабинета, оставив меня одну.

Не знаю, сколько его не было – для меня время остановилось, замерло в одной точке. И я сама застыла.

Постепенно этот парализующий ужас стал меня отпускать, но боль никуда не делась. А следом пришёл и страх: если он так быстро раскопал это видео, то вдруг ещё кто-то его найдет? А потом этот гипотетический кто-то померк, стоило подумать о Тимуре. Господи, пожалуйста, нет! Я же не переживу, если Тимур увидит это.

Даже мне видеть себя там было омерзительно, а что испытает он – я и представить не бралась. И дело даже не в том, как он отреагирует. Я сама этого не вынесу…

Сергей Михайлович вернулся. Наверное, его не было достаточно долго, потому что он сказал:

– Ты еще здесь? Хорошо. Я думал, ты ушла, не дождалась. Не мог прерваться. Ну, продолжим тогда.

На него я так и не могла взглянуть. Жгучий стыд душил меня. Он же всё видел. Видел меня в самом неприглядном свете, видел мой позор и унижение. Теперь мне даже казалось, что я и сама сижу перед ним нагая. Хотелось закрыться, да что там – вообще провалиться сквозь землю.

– И как ты понимаешь, я не могу допустить, чтобы мой сын связал жизнь с… той, кто снимается в порно, – последние слова он произнёс, не скрывая брезгливости. – Надеюсь, ты хотя бы ничем его не наградила?