— Последний шанс, — Равейн повернулся, отошел от окна и навис над постелью. Страх перехватил горло Арина; медленное удушье казалось стократ хуже под этим пронизывающим, всезнающим взглядом отца. Бусины глаз каменного ворона, казалось, вонзились прямо в него. — Почему ты позволил ему ранить себя?

Смирение окутало Арина, словно саван. Наказание неизбежно. Единственное, на что он мог повлиять, — это его суровость. Если сказать правду, его ждут месяцы изнурительных тренировок и конфискация книг и карт.

Но ложь обречет его на заключение в Капсулу.

— Я хотел узнать, каково это, — признался Арин. Он вцепился пальцами в одеяло, стараясь не обращать внимания на потянувшую рану руку. — Какая она — эта боль.

— На тренировках тебя не раз ранили ножами.

— Но никогда не вонзали их в полную силу, — Арин сглотнул. — Я хотел проверить, смогу ли я выжить.

Усыпанная перстнями ладонь легла на горло Арина. Палец отца коснулся пульса. Тот бился лихорадочно часто, выдавая своего хозяина.

— Думаешь, если ты встанешь на пути того, чего боишься, и позволишь этому причинить тебе боль, то станешь сильнее? Что лучше узнаешь свои пределы? — Рука Равейна переместилась на плечо Арина.

И без колебаний он вдавил большой палец прямо в повязку.

Боль обожгла изнутри, Арин едва успел сдержать крик, стиснув зубы. Нельзя будить мать. Равейн не терпел ее вмешательства, когда преподавал Наследнику урок, а Арин ненавидел, когда ее наказывали из-за него.

— Тех, кто выживает дольше всех, никогда не подставляются под удар. Они видят угрозу и отступают в сторону.

Из-под повязки проступила кровь. Отец надавил сильнее. Арин почувствовал во рту соленый вкус — он прокусил собственный язык.

— Ты мой единственный Наследник. Ты унаследуешь мое королевство, мой трон и моих врагов. Как я могу доверять тебе, если ты не умеешь обуздывать порывы и подавлять это чертово любопытство? Как, Арин?

Перед глазами поплыли черные круги, и только тогда Равейн убрал руку. Он вытер большой палец о свою одежду.

— Твои занятия возобновляются на рассвете.

Мать проснулась два часа спустя и принялась спорить со слугами, которые пришли одеть Арина к тренировке.

— Разве вы не видите, он ранен? Ему нельзя сегодня тренироваться. Он же совсем ребенок! Пожалуйста, ему больно!

Слуги молча протискивались мимо нее и занимались своим делом, не обращая внимания на ее попытки помешать им.

А Арин, всё еще чувствовавший отчетливый отпечаток отцовского пальца на ране, внезапно ощутил отвращение к ее слезам.

«Она сама подставляется под удар», — подумал он, холодно и без капли эмоций. —«Она слишком сильно меня любит. Она увидит угрозу и замрет на месте, если это позволит мне прожить хотя бы на минуту дольше».

Арин прижал ладонь к повязке и надавил.

Боль нарастала, становилась сильнее, невыносимее.

Он свыкнется с этой болью. Он научится думать сквозь нее.

И больше никогда в жизни он не замрет на месте перед лицом опасности.

Дождь барабанил по окнам, скрывая спящий Низал от внимательного взгляда Наследника.

Грозовой вечер нес в себе все признаки ночей, которые мать Арина называла «Осадой Авалинов». Ветер крепчал, и его заунывный вой проникал сквозь каменные стены. Принцу почти слышался призрачный вздох матери, стук ее тонких пальцев по дрожащему стеклу.

«Сон — это пространство между жизнью и смертью. Пространство, где может случиться что угодно, — говаривала она тем отрешенным тоном, которого Арин со временем стал бояться. — Авалины веками обитают в своих грезах. Посмотри на небо, Арин, и скажи, что не видишь их в облаках».

В последние несколько лет жизни она повадилась нести подобную чепуху при посторонних. Укоренившиеся суеверия были реликтом, который она привезла из родной деревни в Назифе, а отец ненавидел любые напоминания о безродном происхождении Исры.

Вспышка молнии окрасила Арина в синеватые тона. Если Авалины и правда спали там, в своих вечных гробницах, то их сон состоял из одних кошмаров.

Раздался стук в дверь. Арин провел ладонью по жилету, прогоняя призрак матери. Его ждали дела с живыми.

— Войдите.

Арин даже не повернулся от окна, когда за спиной заскрипела дверь.

— Ваше Высочество. Вы звали?

— Присаживайтесь, советник Родан.

Арин отвернулся от окна. Верховный советник глубоко поклонился, на мгновение встретился с ним взглядом и тут же отвел глаза. Родан направился к ближайшему от двери стулу, но замялся. Это место оказалось слишком близко к торцу стола — в пределах досягаемости Арина. Неуклюже зашаркав, что выглядело нелепо для человека старше пяти лет, верховный советник вместо этого выбрал стул посередине.

Словно Арин стал бы тратить силы на рукоприкладство. Во всем мире не нашлось бы столько перчаток, чтобы марать об него руки. Вся эта сцена заняла меньше минуты, но дала Арину необходимую информацию.

На этом всё не закончилось. Когда Арин опустился в свое кресло, верховный советник вздрогнул. Именно вздрогнул.