Прист прищуривается, словно пытаясь разглядеть за моими словами любую притворство.

— Вчера в ванной я кое-что у тебя спросил. — Его взгляд становится тяжелым. — Ты собираешься и дальше убегать от меня?

— Я не уверена. Я не хочу убегать от тебя. Но и жить как пленница я тоже не могу.

— Значит, у нас конфликт интересов, — говорит он, медленно поднимая руку, чтобы расстегнуть свой клирикальный пиджак, начиная со второй пуговицы и оставляя нетронутым римский воротник. — Потому что сделать тебя своей пленницей — единственный способ удержать тебя.

Показывается его грудь: мощные грудные мышцы и твердый как камень пресс с картой шрамов и вытатуированными священными текстами. У меня вырывается вздох, мои глаза жадно блуждают по его телу. Руки напрягаются против пут, когда желание коснуться его захлестывает меня. Мне хочется просто протянуть руку и провести пальцами по этим кубикам пресса, и этот ублюдок это знает. Вот почему он сейчас стоит ближе. Будь он проклят за тот голод, который он пробуждает во мне вопреки — а может быть, именно потому, — что он привязал меня к стулу на чердаке.

— Но ты не будешь пленницей долго.

Его тон заставляет меня замереть. Он обычно так не говорит. Мой взгляд перемещается с его тела обратно на лицо.

— Что ты имеешь в виду?

— Я натворил слишком много, Хейли. Орден, монастырь, Отцы Кузницы охотятся за мной. Это лишь вопрос времени, когда они настроят против меня и Клириков. Они не будут признавать меня своим лидером долго. Скоро это буду я один против всего мира.

— Ты звучишь так, будто ты... — я сглатываю слова, потому что не хочу произносить их вслух, но мне нужно знать. Мне нужно, чтобы он сказал, что я ошиблась, — будто ты подписал себе смертный приговор и теперь ждешь казни.

— Не совсем жду ее. Им будет нелегко уложить меня, обещаю тебе. Они это знают, поэтому придут подготовленными. Но это значит, что тебе нужно быть готовой стать свидетелем еще одной кровавой бани. Одной из худших, что ты видела прежде. В любом случае, в конечном счете они победят. Я могу лишь затянуть битву.

— Нет. — Я качаю головой, отказываясь в это верить. — Ты сможешь это пережить. Ты сражался и выживал в невозможных условиях, ты справишься и с этими ублюдками. — Произнося это, я понимаю, как глупо это звучит. Да, он идеально отточенная машина войны, но он один человек, и без поддержки Клириков...

— Ненадолго. — Он осторожно убирает прядь волос с моего лица, чтобы лучше рассмотреть меня. — У нас могут быть дни, а могут быть часы.

— Часы? — вскрикиваю я.

— Тебе стоит радоваться. Ты получишь свою свободу — единственное, чего я бы никогда тебе не дал. — Затем тише: — Не потому, что не хочу, а потому, что не могу. Наконец-то я понимаю, почему нас учили быть невосприимчивыми к чувствам, почему из нас вытравливали любые положительные эмоции в самом начале. Ни один человек из Клириков не должен желать кого-то так, не должен быть так зациклен на ком-то. То, как я хочу тебя, — это за пределами этого мира, маленькая кошечка, и время, и даже близость не делают ситуацию лучше. Этого никогда не будет достаточно. Я совершал чудовищные вещи с тех пор, как встретил тебя, Хейли, и совершу еще худшие, все потому, что я никогда не смогу обладать тобой достаточно глубоко.

Он придерживает мой подбородок пальцами, чтобы видеть меня, мягко проводя большим пальцем по моей щеке. Он так невероятно нежен, его глаза полны тоски, которая причиняет боль. Это сотрясает меня до мозга костей.

— Я — причина того, что это происходит. — Слезы наворачиваются мне на глаза. — Ты угрожал Мариусу и убил Секстуса из-за меня. Это за мной они должны прийти.

— Они сдохнут прежде, чем успеют не так на тебя посмотреть, и они это знают. Они не предпримут ничего подобного, потому что не пойдут на самоубийство. Но даже если бы все было иначе, Хейли, они должны меня убрать. Несмотря ни на что. Я слетел с катушек и буду только ухудшать ситуацию. Посмотри на всю ту смерть и разрушение, которые я посеял вокруг нас.

— Мы наворотили дел, но мы все еще можем это спасти, — отчаянно говорю я, подаваясь вперед настолько, насколько позволяют связанные руки. — Может быть, Зейн что-то может сделать, или другие друзья и союзники, должно же быть в Ордене больше людей, которые...

Он прикладывает палец к моим губам, заставляя меня замолчать.

— Есть кое-что, что ты могла бы сделать. — Его тон теперь стал мрачнее, но в том чувственном, гипнотическом ключе.

— Я сделаю что угодно, — шепчу я из-под его пальцев.

— Я хочу, чтобы ты использовала меня, маленькая кошечка. Сделай меня своим секс-рабом. Таково мое последнее желание. И, пожалуйста, не спорь, не пытайся убедить меня, что все будет хорошо. Не будет. — Затем тише, искренне: — И я не хочу умирать, пока не познаю тебя таким способом.

Я моргаю, глядя на него, мое сердце разрывается в груди.

— Н-но... ты же доминант до мозга костей.