Женщина шла ко мне с левой стороны. Спешила. Стремительная походка. Облако рыжеватых волос над головой. Только по нему я могла бы узнать её: совсем как у Насти. Но было и кое-что другое, что позволяло безошибочно сказать: да, она мать Эдгара.

Глаза. У неё его глаза. Голубые, с холодными льдинками. Те же веки и ресницы. Он мне лгал: не всё ему досталось от отца.

– Эльза, – делаю шаг навстречу, вглядываясь, впитывая её образ.

Мы сближаемся и рассматриваем друг друга. Беззастенчиво и придирчиво. С некоторой долей ревности. Я – потому что она его мать. Часть его жизни – как бы он ни утверждал обратное. Она – потому что я его жена. Чужая девушка, что прокралась в его жизнь и завладела её взрослым сыном.

– Удивительно, – начинает разговор она первой. – Совсем девочка. Наверное, ровесница моего Леона?

Я киваю и не спешу раскрываться.

– У Эдгара могла бы быть такая дочь, если бы он торопился жить. Впрочем, он торопился. Виктория никуда не спешила.

И снова это имя режет меня пополам. Не хочется признаваться, что больно, поэтому я продолжаю молчать. Пусть выскажется, а я подумаю: разговаривать мне или нет.

– Пойдём. Грустно стоять вот так на пустынной дороге. Это напоминает старинные баллады, когда девушек превращали в деревья. Здесь много деревьев. Разных. И лиственных, и хвойных.

Она говорит и всё так же частит, ей не хватает воздуха. Она не выглядит больной, хоть в разговоре с ней я придумывала разные страхи и ужасы.

– Пойдём, – повторяет она настойчивее и берёт меня за руку. – Как хорошо, что сейчас лето. Можно сидеть под любым кустом, и он окажется куда гостеприимнее некоторых людей.

Я вспыхиваю. Почему-то кажется, что это камень в огород моего мужа, но она качает головой, давая понять, что я неправа.

Она ведёт меня за руку, как ребёнка. И я не сопротивляюсь. Бреду за ней. Смотрю на окрестности. Рядом шумит лес.

– Разве из монастыря выпускают, когда захочется? – задаю мучающий меня вопрос.

– Монастырь? – спотыкается она и останавливается резко. Так, что я невольно налетаю на неё.

– Женский монастырь, – уточняю.

Эльза смотрит на меня, и брови её похоже поднимаются вверх в мягкой насмешке.

– А кто тебе сказал, что я в монастыре? – спрашивает, и я чувствую себя – глупее не придумаешь. И правда: с чего я взяла?.. С того, что по карте он – очень главный ориентир?..

53. Тая

– Здесь вековые дубы. А ещё, вон там, ручей течёт. Хрустальный. Тихо в этом месте. Как раз для разговоров.

Эльза усаживает меня на поваленное дерево, предварительно расстелив белый в мелкую синюю точечку платок. И жест этот, заботливый и домашний, почему-то сразу располагает к ней.

У неё удивительное лицо. Не красивое, нет, но притягательное. Хочется смотреть, узнавать, наблюдать, как она складывает пухлые губы – очень живые, улыбчивые, Все эмоции у неё в губах. Я ещё такого никогда не видела. И поговорить она любит – тарахтушка. Но не пустозвонка. Всё, что она произносит, имеет какой-то смысл. И слушать её приятно.

– Тебе же любопытно, правда? – вытягивает она губки вперёд и усмехается мягко. Высокие скулы. Россыпь веснушек на носу. Гладкая кожа. Эта маленькая женщина когда-то родила почти двухметрового Гинца?

– Да, – не отрицаю. Вглядываюсь в её черты. Мама. От этого слова сердце обрывается в груди. Я свою почти не помню. Образ с фотографии. А здесь… живая, пусть и не моя.

– Я совсем девочкой была, когда родила Эдгара. Если бы не Олег, неизвестно, появился бы он на свет. Мне бы любить его, мужа своего, но сердце не резиновая груша – сжимается не по приказу и не потому, что кто-то согнул пальцы. Но я лгу сама себе, потому что любовь – это не только гормоны, фейерверки, химия между людьми. Это ещё и доверие, и тепло, и надёжность. Преданность, наконец. У Олега всё это было. Это и ещё кое-что. Он был патологически ревнив. Эдгар не может помнить безобразные сцены, замазанные синяки, неистовую лютость, что бушевала в его отце. Я терпела, сколько могла. Ждала, пока мой мальчик вырастет. Потому что, кто бы что обо мне ни думал, я хорошая мать. Ради них всё. Жизнь, судьба, себя подальше в угол.

У Эльзы сухие глаза, но кажется, что она плачет – так изогнут её рот, открыт в немом крике. Она дышит часто. Она худая очень, и видно, как сердце, что бьётся часто-часто, приподнимает тонкую ткань белой футболки.

– Олег поругался с Петером. Тогда ещё. Когда всё случилось. Вычеркнул из своей жизни брата. Это неправильно. Но он не мог. Чудо, что любил сына, считал его своим. Я бы родила ему малыша. Может, и успокоилось всё. Хотя кого я обманываю? Это в крови. От ревности не избавиться. Да он и не пытался. Я не оправдываюсь сейчас. И не наговариваю на мужа. Почему рассказываю? Может, через тебя как-то достучусь до сына. Мне не хватало его все эти годы. А сейчас он вырос. И очень похож на Олега и Петера. Может, на Олега даже больше. Своей замкнутостью, отчуждённостью. Угрюмостью. Но он же не… трогает тебя, правда?