– Баллада о беременной девственнице, – тихо шепчет она, сверкая глазами.

Я беру её руки в свои. Смотрю пристально в синь её глаз. Губами прикасаюсь к пальчикам.

– Мы можем всегда шутку превратить в правду. Самую настоящую. Девственность, конечно, не вернуть, а беременность организовать – без проблем. Вы хотите девочку или мальчика, Тая Гинц?

Спрашиваю и замираю. Сердце, кажется, сейчас пробьёт грудную клетку и выскочит наружу. Упадёт в тарелку с антрекотом и салатом.

Тая хлопает ресницами. А затем смеётся.

– Эдгар Гинц, у нас уже есть два мальчика, две девочки и собака. А также два охранника, два водителя и… если честно, я поражена. Я никогда не думала, что ты такой… крутой, что ли. Ты никогда не рассказывал о своей работе.

– Ты никогда не спрашивала, – принимаю я правила игры. Сердце моё больше не стучит. Умерло в тот момент, когда она увернулась от неудобного вопроса и выкрутилась, как сумела.

Ну, конечно. Какие дети, когда она ждёт не дождётся, чтобы закрыть «контракт» и бросить меня к чертям собачьим.

Только она не угадала. Я не дам ей уйти. Не позволю. Ни за что. Я буду тираном и деспотом. Я придумаю что-нибудь, чтобы удержать её возле себя. Привяжу. Спрячу. Замурую.

На миг я, наверное, оглох. Шум улицы перестал существовать. Остался только грохот моего яростного сердца, что ожило и взбунтовалось. Кажется, я влюбился. Люблю свою жену. Девочку, которую купил. Девушку, что не хочет от меня детей.

Наверное, я проклят, раз судьба, сделав круг, снова подсовывает похожий сценарий. Как всё же предсказуемо кино моей жизни…

51. Тая

Тёплое солнце гладит лицо. Я сижу на лавочке и наблюдаю, как копошатся неподалёку мои близнецы. Я всё равно мысленно называю их так. Без разницы, кто старше или младше. Дело не в дате рождения, а вот в этой неразлучности.

Мы в том самом огромном парке, что находится неподалёку от дома. Рядом с Настей и Марком носится, подпрыгивая, Че Гевара, мой любимый команданте. Я всех люблю. Любовь расширяет границы и заставляет меня распахивать сердце. И никому не тесно в нём. И, кажется, я во всех нахожу отклик, только мой самый непримиримый, самый желанный в мире мужчина не хочет видеть очевидного.

Вчера он улыбался и шутил. А потом снова ушёл в себя. Отгородился. Я ничего не могу понять в сменах его настроения. У меня критические дни. Вечером выяснилось. И это сделало его ещё замкнутее, хотя куда уж больше.

Наверное, ему не нравятся женщины в такой период. Ночью он отвернулся от меня и спал строго на своей половине. А я долго не могла уснуть: не хватало его рук и ног. Я привыкла спать слишком тесно.

Как быстро привыкаешь к таким вещам. А может, это потому, что его прикосновений я жду всегда. Сейчас, наверное, никто бы не усомнился, что у нас всё по-настоящему. Он сумел сделать так, чтобы я постоянно ощущала нехватку его присутствия рядом. Эдгар как воздух: прожить долго без кислорода невозможно.

– Как хорошо ты устроилась, – Леон падает на лавочку рядом. Его не было дома.

Интересно: это Синица проболталась, где мы, или он сам догадался? Вообще-то мы сюда часто ходим. Здесь хорошее место. Приятное. Я его сразу заприметила. Старое и новое сплелись корнями. Вековые дубы шелестят листьями. Новые лавочки и фонари. Кстати, они не разноцветные, к сожалению. Одинаковые. Светят жёлтым светом – приглушённым и таинственным. От этого становится ещё красивее это место. Прекрасное и жуткое одновременно. Ночью бы я сюда ни за что не сунулась.

– Можно я подышу воздухом рядом с тобой?

В его вопросе – двусмысленность. Я пожимаю плечами, чтобы не отвечать. Мне порой жутко находиться рядом с ним. Он слишком похож на Эдгара. Молодая копия. Как сын, которого у него нет. А мог бы быть, наверное. Но я об этом не хочу думать. О женщине, что была рядом с ним. О таинственной Виктории – теперь я знаю её имя. Его первая жена. Наверное, Эдгар любил её очень сильно.

– Не душит тебя это всё? – снова вырывает меня из мыслей Леон.

– Что – всё? – я бы, наверное, предпочла с ним не разговаривать.

– Этот брак. Чужие дети. Я, прилипчивый, – кожей ощущаю его насмешливую улыбку. – Синица беременная. Два амбала чуть ли не круглосуточно.

Кажется, он не пропускает ни одного события в доме, хотя держится в стороне и почти не разговаривает. Эти его откровения – словно прохудившийся мешок. Прорвался, видимо, от тяжести. Не вынес груза, который он пытался на себе тянуть.

– Бывало и хуже, Леон, – я передёргиваю плечами, вспоминая детский дом, чужие семьи и удушливую тётку. – То, что есть сейчас, – моё. Я в любой момент могу всё изменить.

– Но духу не хватает. Я же вижу: ты с ним не по любви. Что между вами, Тая?

Он лезет, куда его не просят. Слишком напористо, чем ещё больше напоминает Эдгара.

– Я не хочу говорить об этом. И ты ошибаешься.