– Что значит продала? – не сразу отхожу от ступора, в который впадаю при её словах. К горлу подступает тошнота, голова кружится.

– А то и значит, – прячет тётка глаза. – Бес попутал. Как увидела, что он из карманов деньжищи достаёт, так планка и упала у меня. Жадность сгубила. Говорит, мы ж почти семья. Помогите, Алевтина Витольдовна. А я и поддалась. Деньги поганые его взяла. Думаю, ну, вот, дождалась. На старость лет и тётке от тебя польза какая будет. Ты уж не сердись.

Она суетливо вскакивает, катится к серванту, роется там между хрустальными ладьями, бокалами, супницей под гжель и возвращается, неся на ладонях деньги.

– Вот. Взять взяла, а использовать так и не решилась. Не смогла, что ли. Точнее, тиснула немного оттуда да положила назад, когда зарплату получила.

Я смотрю на её руки с ужасом. Для меня она не купюры держит, а бомбу с часовым механизмом. Я даже слышу, как тикает время, убегая шустрой змейкой по пескам моего краха. Он просто меня купил. Как вещь. Как колбасу в магазине. Попросил тётку посодействовать, чтобы надавила, припугнула.

– Я чего хотела, Тай, – заискивающе заглядывает в глаза тётка. – Ты б ему их отдала, а? Ну их, деньжищи эти. И уму, ни сердцу. Лучше копейки считать, чем соблазн такой. Я тебя пристроить хотела. А это… алчность всё, проклятущая. Как взяла, так покоя нет. Всё чудится, шуршит кто-то за дверью, шагами лестничную площадку меряет. Я в глазок видела – большой такой. Шастает.

Глаза у тётки стают совсем дикие, и я по-настоящему пугаюсь. Но это только миг. Через короткое мгновение тётка становится прежней.

– Отдай от греха подальше. А так с меня взять нечего. И ты это. Если совсем худо будет, вертайся. Приму. Куда ж я денусь. Одна ты у меня родная. Никого не осталось. Хоть стакан воды подашь, если совсем худо будет.

Какая-то она жалкая. Может, действительно одиночество давит? Вот же: со света сживала, душила за каждую копейку, а сейчас стоит, деньги суёт, и руки у неё ходуном ходят.

– Хорошо, – решаюсь. – Я отдам деньги Эдгару.

По лицу тётки проходит судорога облегчения. Кажется, такой довольной я её сто лет не видела.

– Тая! – окликает она меня на пороге. – Если что, возвращайся, – напоминает. – А если нормально всё, то хоть заглядывай иногда.

Я киваю и выхожу за дверь. Двое из ларца верно ждут меня. У меня двойственные чувства от этой поездки и встречи. С одной стороны, кажется, что тётка не лжёт. С другой – что-то не вяжется вот этот подавленный, растерянный образ с моей боевой, въедливой, как короста, тётушкой.

69. Эдгар

С Севой мы пересекаемся в офисе, ближе к обеду. Смотрим друг на друга, словно пытаемся клад найти.

– Пф, Гинц, – скалится он привычно, – и в каких застенках тебя пытали? Кто тот счастливец, что приложился к тебе калёным железом? Можешь не отвечать, не надо! – поднимает он вверх руки и раскрывает широкие ладони. – Только умелые женские пальчики способны на столь ювелирную работу!

На секунду он перестаёт тянуть широкую улыбку, смотрит на меня устало и вымученно. Взглядом, что не скрывает настоящего Севу, которого я знаю с детства.

– Всё плохо, да, Эд? Не умеем мы с тобой семейно жить. То тянет куда не надо, то не знаем, что со свалившимся на голову счастьем делать.

Он выпытывает. Суёт нос, куда не просят, но на несколько минут я даю слабину. Друг он мне или не друг?

– Не очень хорошо, Сев. А завтра чёртов бал. Я смотрю, ты тоже не цветёшь, – киваю в его сторону. Сева обычно словоохотливее о своих победах или поражениях, но сегодня он мрачнеет, сжимает покрепче губы.

– Отверженный. Почти как у Гюго[1].

Это попытка пошутить, но она настолько выходит болезненной, что хочется поморщиться. Судя по всему, Севе не нравится, что его отшили. Не привык. Зажрался. Ай да Синица! Готов восхищаться Таиной подружкой.

И вдруг приходит ещё одно озарение: Тая такая же. Чистая. Цельная. Не зря они дружат. До девятнадцати лет она не знала мужчин. Досталась мне цветком нетронутым, а я почему-то решил, что за несколько дней девочка моя способна измениться. Глупый ревнивый баран. Ослеплённый и не способный видеть дальше своего носа.

Атрофированные чувства. Но они оживают, отходят, готовы укорениться во мне. Вправе ли я их уничтожить? И нужно ли?..

– Что-то мы не то делаем, Сева, – говорю я другу и подавляю тяжёлый вздох. Он кивает угрюмо, соглашаясь. Мнётся. Я давно его таким не видел. Настоящим.

– Как думаешь, чудеса бывают? – неожиданно выдаёт Сева, и я понимаю, о чём он говорит.

– Тебе же не сказали, что ты стопроцентно стерилен?

– Сказали, что шансов почти нет.

– Ну, «почти» – это не «никогда».