– Не бурчи. Есть несколько важных дел. Займись ими, раз уж вернулся. Первое – я бросил твою машину возле своего дома.

– Да ты офигел, Гинц. Вот так и доверяй тебе. Мне на вертолёте за ней слетать?

– Сева, – у меня и так нет настроения. Сегодня я его шуточки едва терплю, поэтому голос мой звучит так, что не мешало бы ему попридержать свой поганый язык. – Давай без твоих дурацких приколов. У тебя есть ещё одна машина, а у меня – прекрасная память. Фотографическая.

– Тебе жена сегодня не дала? – он решил, что бессмертный.

– Судя по всему, ты тоже не обласкан, – рычу в ответ.

– Хороший удар, Гинц, – хмыкает мрачно Сева. – Ладно, один-ноль в твою пользу. На кой мне машина. Ранее прозвучало резонное замечание, что я не бедный пейзанин, фотографический ты наш.

– На той, что, вероятно, её нужно отбуксировать в автосервис. Я не уверен, что с ней всё в порядке.

– Признайся: ты по ночам участвуешь в запрещённых заездах? Она в хлам или всмятку? И что случилось?

– Внешне, я думаю, она не пострадала. А за её богатый внутренний мир я не уверен.

Выкладываю Севе последние новости. Выказываю подозрение, что с его машиной могут быть нелады.

– Ну, офигеть, что я ещё скажу? – Сева что-то чересчур по-философски воспринимает новости. – Ты куда вляпался, Эд, пока я там красоток охмурял?

– Если бы я знал, то не слушал бы твои умничания.

Сева сегодня особенно раздражает меня. Надиктовываю ему список дел и отключаюсь. Перед глазами – Тая. Моя жена. Лицо её открытое и беззащитное. Я должен решить. Готов ли закрыть на всё глаза. Плюнуть на все свои подозрения и ревность. Или придерживаться стальных принципов до конца, не ломая, не меняя себя?..

А потом приходит опустошение. Не знаю, как там с принципами, но именно сейчас я сломлен. Что останется мне, если Таи не будет рядом? Одиночество? Тишина? Покой? Не наелся ли я этого выше крыши? Брат и сестра – дети, к которым я и привязаться толком не сумел? О Леоне лучше не думать. Не думать. Не копить злость, иначе не знаю, как остановлюсь, если вдруг…

Тая

Я стараюсь не замечать охранников, что следуют за мной, как два цепных пса. Бабки на лавочке рты раскрыли. Здороваюсь и прохожу мимо. Эти двое первыми входят в квартиру, как только тётка открывает дверь. Проходятся танком по комнатушкам.

Тётка только ртом зевает, как рыба. Накрашенным ярким ртом. Она… постарела за то время, что я её не видела. А ведь прошло – всего ничего. Лицо нездоровое, одутловатое. Мешки под глазами. На голове – воронье гнездо.

– Я могу побыть со своей тётей наедине? – спрашиваю у безопасников. Те хмуро кивают и выходят. Будут торчать у двери, наверное. Но без них дышится легче.

– Эт-то что такое, Таисия? – обретает тётя Аля голос. – Что за бугаи с тобой? Твой Гинц бандит, да? А прикидывался порядочным человеком, бизнесменом. И вот… отдала овечку волку в пасть.

Она смотрит на мою руку в синяках. Прячу её в карман, но поздно.

– Он тебя ещё и бьёт? – глаза у неё нехорошие, жабьи, злые. Но злится она не на меня, а на Гинца. Обычно она так смотрит, когда затевает пакость, тяжбу, жалобу накатать, анонимку настрочить.

– Нет, – мотаю головой.

– Ладно, не покрывай. Знаем, плавали, – прерывает она меня и машет рукой. – А ты ещё дурочка, раз оправдываешь его. Таких надо давить, как гнид, чтобы голову не поднимали!

Тётка сжимает пухлую руку в кулак и трясёт им, как реликвией.

– Тёть Аль, не надо, – она меня за пять минут измотала так, будто я марафонскую дистанцию пробежала. – Я не для того сюда приехала.

– А я для того как раз тебя позвала. Посмотреть на тебя хотела. Увидеть своими глазами, как живётся.

– А по внешнему виду много можно определить? – горько улыбаюсь я.

– А как же! – растягивает она свои губёшки в улыбке. Помада уже скаталась неаккуратными валиками, отложилась в уголках её губ. – В зеркало посмотрелась бы. Глаза грустные. Лицо унылое. И сразу видно: непорядок. Для счастливой жены ты слишком уж нос отрастила. Прям до пола.

И крыть особо нечем, но жаловаться не хочу. Во мне уже нет кипящей обиды и беспомощных слёз. Выгорело по дороге.

– Охо-хо… дура я старая. Думала: порядочный мужчина. Старше. Нагулялся. Любить будет да лелеять. Пылинки сдувать. А он, смотрю, урод. И в университет тебя пускает, и небось дома катается, как на самокате. Издевается ещё. Знала бы – век ему согласия моего не видать. А то пришёл, перья распустил. А я и повелась.

Я не хочу говорить на эту тему, но, видимо, тётка только ради того, чтобы сунуть нос в наши отношения, и позвала меня.

– Тёть Аль, а здоровье ваше как? Лекарство принимаете?

– Ползу медленно на кладбище, какое там здоровье, – отмахивается она. А потом набирает полную грудь воздуха и бубухает то, что хотела, наверное, сказать сразу, да не смогла без предварительных прелюдий: – Грех на мне, племяшка. Я ведь продала тебя этому Гинцу.