Дрожу так сильно, словно меня в этой луже воды еще и к какому-то источнику тока подключили. Инстинктивно впиваюсь в плечи Чарушина. Требую заземления. Хотя куда уж плотнее… В какой-то бессознательной панике царапаю его влажную и разгоряченную кожу.

Он нависает. Не просто в глаза смотрит. В какой-то момент зрачки Чарушина расширяются, и процессы, что там происходят, ломают все границы. Он будто внутрь меня проникает. Сливаемся в одно целое, пока Артем не хрипит, разрывая пространство вокруг нас горячим намерением:

– Сейчас я покажу тебе, кому ты принадлежишь.

Острая вспышка беспокойства – что-то не так в его словах. Нечто большее, чем я привыкла. Но осознать до конца не удается. Практически сразу меня будто в вихре закручивает, и все, что получается – это сохранять дыхание, которое уже достигает невообразимых и пугающих частот.

Чувствую губы Чарушина на своих губах. Он приникает, но не проникает. Растапливая, на нерве заставляет желать большего. Прикрывая веки, подставляюсь дразнящему и вместе с тем агрессивному напору. Обжигает настолько, что по коже новые импульсы жара расходятся.

Да… Губы лишь раззадоривают, пока он раздевает меня. Я даже не думаю, что с платьем. Достаточно ли аккуратен Артем? Мне ведь возвращать его… Обязательно! Некоторое время еще тревожным частоколом бьется мысль о том, что мочить ткань не следует. Но и об этом я забываю, едва остаюсь голой. Не прослеживаю, куда летят отброшенные Чарушиным вещи.

Он ложится на меня. И едва мы соприкасаемся, по всем чувствительным точкам огнем шпарит. Соски ярче всего – прошивает практически до боли. Со стоном выгибаюсь навстречу. Зудит и ноет в припухших вершинах. Артем знает, что делает. Раскаляет, а после поражает разрядами тока – один сосок зажимает пальцами, а второй втягивает ртом.

Жадно. Жестко. Беспощадно.

Я вскрикиваю и издаю ряд громких всхлипов. Он не останавливается. Что пальцами, что губами – выкручивает на максимум. Действует так прицельно, разит так сильно, что, кажется, я готова лишь от этого достигнуть пика.

– Артем… Господи… Го-о-осподи… Аа-а-р-р-тем… – хриплю вперемешку со стонами.

Он отрывается, когда из моих глаз уже выкатываются слезы.

– Чья ты? Кому принадлежишь? – спрашивает требовательно.

Я прикусываю губы и мотаю головой.

Чарушин рычит, как разъяренный зверь, и снова припадает губами к моей плоти. Я вздрагиваю, ожидая чуть ли не укуса. От контрастной нежности перетряхивает, едва не ломает. Внутри что-то взрывается. Артем ласкает губами и руками, а я распадаюсь.

Соски слишком сильно раздражает. Они пекут мучительно и сладко. Настолько противоречивы эти ощущения, что сама от них теряюсь. Когда Чарушин перемещается к шее, оставляя влагу своей слюны на моей подрагивающей и истерзанной груди, вскрикиваю только от соприкосновения ею с его торсом. Выгибаясь, замираю, пока в скрученных ступнях не появляются судороги.

– Кайфуешь? Хорошо тебе? Чувствую… – сипит, царапая щетиной. – Маленькая моя… Моя!

Прочесывает до дрожи даже языком. Все дело в том, что я вдруг становлюсь чересчур остро восприимчива к любому прикосновению. Словно пораженная какой-то хворью – кожа горит, а под ней и внутри все сильнее разгорается. Если существует в крепости нашего тела отсек с боеприпасами, то сегодня Чарушин их все взорвал. Взлетают со свистом и расщепляются в груди на мелкие, колкие огненные частички.

– Ты жесткий и горячий… Мне плохо… И хорошо… – отражаю его слова так же тихо, прерываясь лишь на бурные глотки воздуха. – Продолжай… Продолжай, Чарушин…

Он продолжает. Но не совсем так, как я жду. Замираю, когда расстегивает брюки и сдергивает их вниз.

Зачем? Спросить не представляется возможным. В том же потрясении позволяю ему протиснуться к себе между ног. Широко мои бедра разводит и касается своей раскаленной твердостью прямо там… Мое тело отмирает только потому, что его пробивают мощные волны тока. Хриплю, пока ломает. А Артем еще и усиливает трение. Двигается там… Я почти теряю связь с реальностью… Царапаю его шею, щипаю и изо всех сил тяну на себя, пока не примагничиваемся ртами.

Едва это происходит, едва наши языки соприкасаются, едва я чувствую его вкус, случается какая-то безумная химическая реакция. Пьянит Чарушин как никогда. Словно сам он чем-то таким напичкан, что и меня вводит в состояние измененного сознания. Сейчас я даже не другая… Что-то невообразимое, необъяснимое и уникальное творится… Я схожу с ума от голода. Таким одуряюще-вкусным, таким нереально-желанным, таким исключительно-потрясающим Чарушин ощущается.

– Чья ты? – рычит, лишая меня удовольствия.

Злой. Ласковый. Требовательный.

Упорно игнорируя вопрос, притягиваю его обратно.

– Целуй… – приказываю так же отчаянно.

– Нет, – впервые отказывает.

– Нет?

– Чья ты?