— Думаю, они всё снимали. Они… ну, ты ведь чувствовал тот след у меня на руке. Это клеймо, если тебе интересно, и да, было чертовски больно. Это единственный след, который они оставили на моем теле. Все остальные я сделала сама.

— Что с ними стало? Они на свободе? — Голос Броуди стал тихим и убийственным.

Я покачала головой.

— Там кое-что произошло. Постоянных посетителей этого места либо арестовали, либо они погибли в пожаре. Трент точно умер.

Броуди на секунду опустил голову.

— Что ж, с этим мне разбираться не придется. А насчет тех, кто в тюрьме, я сам все улажу.

— Ты что?

— Я все улажу. Больше о них не думай.

Я повернулась к нему.

— Что? Это приказ?

Он кивнул.

— Новое правило.

— Ты и твои правила, — вздохнула я. — — Знаешь, что хуже всего? Оцепенение. Я чувствую себя такой слабой. Стоит чему-нибудь напомнить мне о том месте или о Тренте, и я просто цепенею. И ничего не могу с этим поделать.

— А порезы? — спросил Броуди.

— Сначала с ними было совсем плохо. Только боль могла вытащить меня из паники. Так я возвращала себе ощущение контроля. Знаю, это ужасно, но тогда мне помогало. Сейчас я почти больше так не делаю.

— А выпивка и вечеринки?

— Это тоже способы справляться, которые я постепенно для себя нашла. Благодаря тебе сейчас у меня с этим все довольно неплохо. Когда я вернулась в Хэйд-Харбор, мне хотелось просто исчезнуть. А потом я встретила тебя, и ты мне не позволил.

Я положила подбородок на колени и осторожно прислушалась к себе, словно проверяя, как там мое израненное сердце. На удивление, все было нормально. Более того, вопреки всему, мне вдруг стало непривычно легко.

— Хочешь знать, что я ненавижу? — прошептала я Броуди.

Он сел так же, как я, и внимательно слушал. Все его внимание было сосредоточено на мне. Казалось, он ловил каждое мое слово. Пока я, запинаясь, продолжала говорить, он нанес крем на порез у меня на руке и заклеил его длинным пластырем. Потом так же обработал свой.

За весь год, пока я каждый день жила с этой болью, никто прежде не приходил за мной в темноту. Большинство я сама оттолкнула, а потом уехала в Калифорнию, чтобы не видеть Уинтер, единственного человека, которому было не все равно и который действительно пытался помочь.

Но этот мужчина, неожиданный, нежеланный, неотвратимый, просто взял и пробился сквозь все мои барьеры.

— Трент был последним, кто… он последний, кто был… во мне, — с трудом призналась я. Это должно было быть самым неловким, отвратительным и постыдным признанием в моей жизни, но, произнеся его вслух, я вдруг поняла, насколько сильно меня это мучило.

Эта мысль всегда сидела где-то на задворках сознания. Из-за нее мне казалось, будто какая-то часть моего тела до сих пор принадлежит Тренту. Я еще не смогла вернуть ее себе. Сама не могла. Броуди так нежно провел пальцем по пластырю на моей руке.

Внезапно, даже не успев задуматься, я двинулась к нему. Перебралась на Броуди, а он откинулся назад и позволил мне сесть на него верхом.

Он обнял меня за талию и посмотрел снизу вверх. Его глаза блестели от влаги. Я провела тыльной стороной ладони по ресницам и почувствовала застывшие на них слезы. Их вызвала я.

— Я не хочу, чтобы он оставался последним мужчиной, который был во мне. Я хочу выбирать. Хочу сама решать, — прошептала я и медленно, намеренно качнула бедрами.

Подо мной он быстро затвердел, но не сделал ничего, чтобы подтолкнуть меня дальше.

— Разве что ты не хочешь? Я пойму, если ты не… — начала я.

Палец Броуди коснулся моих губ, заставив замолчать.

— Прежде чем ты скажешь что-нибудь, что разобьет мне гребаное сердце, просто знай: если речь о тебе, мой ответ всегда «да».

Я обхватила его лицо ладонями.

— Все еще?

— Все еще, — ответил он без малейшего колебания. — И если я когда-нибудь забуду дать тебе это понять, проверь, есть ли у меня пульс. Мой ответ всегда «да»…

Я не дала ему договорить, накрыв его губы своими. Не выпуская его лица из ладоней, я подалась вперед и вложила в поцелуй все, что чувствовала.

39.Броуди



Я отнес ее в спальню и осторожно уложил на кровать. Она тут же поднялась на колени и снова потянулась ко мне за поцелуем.

Она целовала меня так нежно, что бушевавшая внутри ярость немного утихла. Совсем она уже не исчезнет. Не после того, что Селена только что мне рассказала. Но сейчас ее нежность и несгибаемая сила помогали хотя бы ненадолго об этом забыть.

Я обхватил ее лицо ладонями и провел большими пальцами по щекам.

— Я принимаю противозачаточные, — напомнила она.

Мне плевать. И это была чистая правда. Даже если бы она их не принимала, я все равно собирался ее трахнуть. Она задрожала.

— Нервничаешь из-за меня? — спросил я.

Она покачала головой.

— Нет. Просто после всего, о чем мы говорили, мне немного… Я нервничаю, но дело не в тебе. Если это вообще имеет смысл.