— Ты собираешься меня убить?

— Ты что, не слушала? Я сказал, что ты можешь меня поцеловать.

— Да, но… с чего бы тебе хотеть…

Я заткнул её своим ртом, завладев её губами, пока она застыла от шока. Медленно она потянулась ко мне, схватилась за мои плечи, словно пытаясь устоять, но не ответила на поцелуй. Всё её тело дрожало.

— Не понравилось? — спросил я, отстраняясь так, что мой рот завис перед её губами.

— Я едва соображаю, что сейчас происходит. Меня не целовали шестьдесят лет.

— Шестьдесят лет? — Я предполагал, что она старше меня, но шестьдесят лет — это больше чем вдвое мой возраст. Долгий срок без поцелуев.

Щёки Ксанты вспыхнули, и она опустила голову.

— Да, ну, я жила в уединении. И уже отказалась от любви. Не казалось стоящим выходить на поиски интрижки. Не тогда, когда я всегда остаюсь более одинокой, чем прежде.

Я мягко приподнял её подбородок, заставляя посмотреть на меня. Сердце этой ведьмы было глубоким колодцем печали, и я хотел понять.

— Почему ты остаёшься более одинокой, чем прежде? — спросил я. — Потому что твои любовники не приносят тебе удовольствия?

Её ресницы затрепетали, отводя взгляд.

— Потому что… я хочу чувствовать, что что-то для другого значу, а я никогда этого не чувствую. Хочу чувствовать, что мы в этом вместе, что я не просто средство для достижения цели. Мои любовники были привлечены мной физически, но моё сердце оставляло их холодными. Всё, что делает меня мной… им приходилось игнорировать, чтобы получать удовольствие. А потом… они уходили.

Она пожала плечами, словно эта холодность была совершенно понятна. Словно вина была целиком на ней.

— С твоим сердцем всё в порядке, Ведьма.

Моё прежнее оскорбление теперь прозвучало нежно, и я позаботился о том, чтобы моё прикосновение и взгляд передавали то же самое: что в этом есть смысл, во всём этом.

Ксанта нахмурилась. Она боялась даже надеяться на что-то хорошее.

— Когда я смотрю на тебя, я вижу тебя, — продолжил я. — Не только твоё хорошенькое лицо — хотя ты хорошенькая. Я вижу всё то, что вызывает во мне любопытство узнать о тебе больше. Например, как легко ты смущаешься. И твоё странно плохо сидящее платье.

Улыбнувшись, я подёргал ткань её кривого рукава.

— Я не очень хорошо шью, — сказала Ксанта. — Но иногда мне нужна новая одежда, а шить самой мне милее, чем ходить на примерку в город.

— Мне нравится твоё нелепое платье, — сказал я ей. — Отсутствие совершенства придаёт ему шарм.

— Если ты находишь это очаровательным, может, тебе придётся по душе и моё сердце. Это клубок уродства и несовершенств. — Тон её был мрачным, словно она не верила, что я и вправду могу найти её привлекательной.

— Мы все такие, — сказал я.

Она фыркнула.

— Я серьёзно. У всех нас есть уродство и несовершенства. Думаешь, только твои настоящие? Думаешь, те любовники, которым не было до тебя дела, все были образцами добродетели?

— Нет, — признала она неохотно.

— Ты ненавидишь мир снаружи. Это потому, что все там хорошие и это тебя оскорбляет? Или потому, что там есть жестокость, и она тебя ранила?

— Перестань меня видеть, — пробормотала она. — Я ошибалась, что хотела этого. Мне это на самом деле ненавистно.

Я рассмеялся и притянул её ближе, прижимаясь лбом к её лбу.

— Тогда поцелуй меня, чтобы я замолчал.

— Это единственный способ?

— Единственный, — подтвердил я.

Ксанта вздохнула, но её угрюмый вид не мог скрыть нервозности. Дрожащий выдох сорвался с её губ, когда она сосредоточилась на моём рте.

— Это казалось проще, когда я тебя ненавидела, — сказала она. — А теперь мне просто страшно.

— Потому что это для тебя что-то значит?

Она поморщилась, словно эта мысль не приходила ей в голову.

— Блять. Да… думаю, значит.

— И ты боишься, что для меня это ничего не значит?

— Я знаю, что не значит. И я никого не целовала шестьдесят лет. Наверняка растеряла все навыки. Если они вообще когда-нибудь были.

— Пекло тебя побери, Ведьма, ты нелепа.

Она мрачно кивнула.

Ксанта боялась всего. Потери, перемен, возможности, что я могу захотеть её. Не только её тело, но и её сердце.

Мне нужно было попробовать что-то другое.

Она никогда по-настоящему не услышит моих слов. Не добрых. Её сердце было заковано, чтобы отвергать всё хорошее, словно оно непременно должно быть ложью.

Я подхватил её на руки, и она издала удивлённый вскрик, но инстинктивно обвила руками мою шею.

Пока я нёс её через комнату, она взглянула на пол, словно боялась, что я её уроню.

— Куда мы идём?

— В одно особенное место, — сказал я и уложил её на узкую кровать.

Её щёки вспыхнули, и она наконец посмотрела на меня. Теперь она словно не могла отвести взгляд. Наши глаза сцепились, между ними проходили смысл и голод.

— И что… что здесь произойдёт? — спросила она, задыхаясь.