— Да. Демьян сказал, что это договор о неразглашении.

— Сукин сын. Я оторву ему башку. Но сначала яйца.

Я увидела, как натянулись желваки на лице сводного брата, а глаза потемнели от злости.

— Слушай сюда. Мне нужно отойти.

— Нет! — Я крепче ухватилась за рукав, но Лекс одёрнул меня за руку.

— Тише! Ни с кем не говори, а если кто подойдёт — не опускай глаза, поняла?

Ничего я не поняла, но согласно кивнула. Только бы он поскорее вернулся.

Шевцов ушёл, затерявшись среди людей, а потом и вовсе исчез в одном из коридоров, что скрываются за тяжёлыми красными шторами в зале. Прошло несколько минут, и на невысокой сцене появился мужчина средних лет в костюме. Улыбнулся на все тридцать два. Музыка затихла, а мужчина обратился к присутствующим.

— Дамы и господа! Время пришло.

Я сморгнула странное чувство, будто попала в какой‑то фильм. Вечеринка для взрослых? И что дальше, что будут делать присутствующие? Разбредутся по парочкам или разденутся и прямо здесь будут… ну… И где Алексей?

— Сегодня у нас прекрасная ночь и такие же прекрасные лоты. Напоминаю правила ведения аукциона!

Ведущий перечислил какие‑то правила, а я пытаюсь понять, при чём тут аукцион. Они продают какие‑то игрушки для взрослых? Я же сгорю прямо на месте от стыда, если только увижу что‑то подобное.

— Леди, прошу сюда. — Ведущий указал стайке девушек на красивый помост, обтянутый бархатом, у сцены.

Бросая манящие взгляды на мужчин и хихикая между собой, девушки расположились на помосте. Все красотки, как на подбор. Макияж, причёски, маникюр. От каждой пахло дорогим парфюмом. Все на высоченных шпильках.

В каком‑то сериале я видела подобное, там девушки за большие деньги для благотворительности разыгрывали свидания или даже поцелуи, иногда медленные танцы, а потом деньги отправлялись в детские дома, больницы, строительство дорог или ещё что‑нибудь полезное. Но, как мне кажется, тут будут разыгрываться не танцы и поцелуи.

Пока ведущий что‑то там ещё говорил, я продолжала искать глазами Алексея и всё ещё не находила. Тревога усиливалась, и руки начинали дрожать.

— Лот номер пять! — донеслось словно сквозь толщу воды, и периферийно я поняла, что в зале установилась полная тишина.

— Милая, это тебя. — Одна из девушек мягко коснулась моего локтя. — Выходи на сцену.

— Ч‑что?

Тут я осознала, что взгляды всех присутствующих были в ожидании направлены на меня. Оглушающая тишина надавила на перепонки, и до меня стало доходить, что происходит. Меня сейчас разыграют как лот для… для… Мои глаза ещё раз в панике обвели присутствующих и наткнулись на тёмный знакомый взгляд. Моё сознание сузилось до этих глаз, я зацепилась за него, как за спасительную соломинку.

Побелевшие губы Лекса были плотно сжаты, поза напряжена. Он медленно кивнул мне.

Что? Что я должна делать?

Шевцов перевёл взгляд с меня на сцену, а ведущий снова произнёс приглашение.

Я понимала, что деньги от лотов идут не на благотворительность, а значит, за всеми этими увеселениями кто‑то стоит. Тот, кто не захочет упускать свои деньги, и просто так мне отсюда не уйти.

Но ведь Лёша что‑то сделает? Что‑то же придумает?

Набрав полную грудь воздуха, я сделала шаг. Ноги не шли, и я переставляю их едва ли не усилием воли. Шаг, ещё один. И ещё.

— Начальная цена…

У меня заложило уши уже только от этой суммы. Я услышала несколько выкриков от присутствующих из зала, глядя на них невидящим взглядом. Не хотелось думать, что будет дальше.

Алексей молчал. Видимо, я рыба не особа интересная, поэтому, подняв сумму совсем немного, большинство ловцов слились. Потом я слышу сумму, которая кажется мне непомерно большой. Это же целая зарплата моей тёти, если не больше. И голос этот принадлежит Антону Ермолаенко. Вот для чего была затеяна эта игра. Снова всё вернулось к их конкуренции с Шевцовым. И тут я впервые услышала и голос Шевцова, называющий сумму больше.

Господи, откуда у парней, которым и двадцати нет, такие деньги? Даже прожив в доме Виктора более полугода, я всё равно не представляла масштаба вседозволенности.

Суммы росли. Антон и Лекс буравили друг друга взглядами. Ведущий подбадривал их вывернуть карманы посильнее. А я просто стояла, словно омертвела, и ждала. А что, если у Шевцова не хватит денег меня выкупить? Меня ведь не выпустят.

Дышать стало трудно, пальцы покалывало. В ушах снова будто была набита вата, сквозь которую до меня донёсся голос ведущего:

— Продано участнику под номером двадцать четыре.

Удар. Пауза. Снова удар. Ещё одна пауза.

Господи…

Я подняла глаза и увидела, как к сцене идёт Шевцов, а на груди у него номер… двадцать четыре!

Резкий выдох, и я едва не свалилась со сцены в его руки.

— Спасибо, — прошептала, сжав его пальцы.