Попыхивая трубкой, кисэн объясняла премудрости замужней жизни обстоятельно и подробно, а потом забрала у Мирэ флейту, задрала юбки, под которыми не оказалось штанов-коджени, и показала наглядно, как перец входит в тайное место и как нужно, когда он войдет, изо всех сил сжимать его изнутри. И пообещала: если Мирэ научится хорошо сжимать и разжимать, муж будет ею доволен.

Мирэ научилась – и муж был ею доволен. Но любовные соки бурлили у него, как у племенного быка во время весенней случки. А потому он не обходил вниманием и окрестных вдов – матерей своих учеников, особенно когда жена была беременна. Мирэ, как наставляла ее кисэн, делала вид, что ничего не замечает. И то хорошо, что свободного времени – и учительство, и революционная борьба – у учителя Кима оставалось мало. Но он все равно успевал. Добросердечные соседки неусыпно следили за его передвижениями по кварталу и как бы между прочим, заглянув к Мирэ по пустячному поводу, выражали сочувствие неустанно работавшему учителю, даже вечерней порой посещавшему дома своих учеников. Мирэ благодарила соседок за участие и кланялась в знак благодарности, подавляя желание вырвать им языки.

Она могла признаться только себе, что была даже рада бегству мужа в Россию – за время последней беременности муж зачастил в один и тот же дом, а это уже скандально. Отправляясь в русскую землю с сыном за спиной, Мирэ рассчитывала начать супружескую жизнь заново – как уважаемая мать мальчика и единственная супруга христианина, ведь супружеской неверности Есу не одобрял. Но младенец погиб в пути, а муж уехал в далекие дали и не спешил возвращаться, хотя она уже несколько раз писала, что деньги у нее закончились, а одежда вся обтрепалась. Может, ему действительно плохо платят на табачной фабрике, а может, завел там себе там белотелую русскую женщину и тратит на нее все деньги?..

Наступило осеннее равноденствие. Поползли слухи, что железная дорога встала, поезда разгромлены бегущими с германского фронта солдатами и сообщения между городами теперь нет. Старики Ли по-прежнему не платили Мирэ, а впереди маячила суровая морозная зима – даже обуви, чтобы во двор выйти, не было. В городе стало плохо не только с едой, но и с прочими товарами. Поговаривали, что всем раздадут карточки по количеству проживающих в доме. Но в корейской слободе передавать властям списки жильцов не спешили. Карточки, конечно, хотелось всем, но что, если вместо карточек домохозяев оштрафуют за сокрытие нелегально проживающих? Или даже посадят в тюрьму – ходили и такие слухи.

А потом пропали старые деньги и появились новые, которым никто не верил: с орлом без короны, без номерных знаков, без подписи и года выпуска. К тому же они сильно упали в цене, и городские власти принялись отбирать товар у купцов вовсе бесплатно. На рынке стали предлагать мену: товар на товар. Дядюшке Ли высокородные гости приносили теперь в оплату за гостеприимство всякое разное, но по большей части мужское, совсем не нужное в здешней жизни: ханбоки, корейские шляпы из конского волоса, пояса с серебряными пряжками, палочки для еды из слоновой кости и книги, написанные на ханмуне. Дядюшка Ли пытался поменять это на продукты в корейских деревнях, но практичные селяне отказывались. И гостей у дядюшки Ли стало совсем мало, да и кормить их все равно было бы нечем.

Хорошо, что дядюшке Ли удалось ухватить с морского военного склада целый воз выброшенной на помойку круглоголовой капусты, подгнившей по недосмотру. Мирэ вместе с тетушкой Ли снимали верхние листья, а из остальных квасили кимчи, благо запас сушеного перца оставался с прошлого года. А дядюшка Ли отправился к самой границе с Маньчжурией за соей для соуса диби и пасты джай.

Уехал живой – вернулся мертвый.

Уже смеркалось, когда у ворот раздалось знакомое ржание. Тетушка Ли быстро обтерла раскрасневшиеся и распухшие от перца руки, сняла с крюка лампу и пошла открывать. Мирэ поспешила помочь. Распахнули створы, запряженная кобыла, тряся головой на каждом шагу, вошла во двор. Глаза ее, как показалось Мирэ, застилали слезы.

Дядюшка Ли лежал ничком в повозке на мешках с соей. На стриженом затылке чернело маленькое отверстие, хвостом головастика из него вытекала тоненькая струйка крови. Обе женщины побоялись даже кричать. Тетушка Ли заткнула рот кулаком, приложила ухо к спине мужа и зарыдала: раз повозку не ограбили – значит, это пуля от партизан. Месть за то, что отказался платить. Другим в назидание.

Мирэ кинулась в сарай, где каждый вечер собирались борцы. Гюн, Кеми и двое их учеников выскочили во двор, разгоряченные борьбой и потрясенные известием, окружили телегу, проклиная убийц. Ощупав тело, которое еще не успело остыть, – видно, убили на подъезде к городу, – хотели было занести его в дом, но тетушка Ли остановила их и побежала в кухню. Принесла комок ваты и, отщипнув несколько клочков, заткнула уши и ноздри покойника – чтобы душа раньше времени не вышла из тела. Пулевое отверстие тоже заткнула. Потом велела нести тело в сарай, где его предстояло обмыть.