А молоко у Мирэ в одночасье пропало. То ли дух Тигра все высосал, то ли от испуга. Она не сразу это поняла. Но когда наутро перед выходом к отцу Басили застегивала непривычную кофту русского кроя, удивилась, что грудь не болит. А уж после того, как обрела потерянный крест, совершенно уверилась в силе небесного отца Есу и его служителя, отца Басили. Спросила через тетушку Ли, можно ли ей приходить в русскую кёхве молиться. В слободе была своя церковь, но меньше, скромнее, совмещенная со школой, и силы такой, как большая, по разумению Мирэ, не имела. Отец Басили разрешил. И после окончания времени воздержания, который по-русски назывался Великий пост, в день воскресения Есу отец Басили надел на Мирэ медный крест, оставив и чудом найденный деревянный, и дал ей русское имя Мария. Имя матери Есу. А отчество дал свое. Так она превратилась в Ким Марию Васильевну, хотя ее исконная фамилия была Хан. Но в русской традиции жена носила фамилию мужа, и бумагу в полиции Мирэ получила на это имя. Вот только отчество выговаривать правильно долго еще не могла.

Весть о чудесном возвращении креста разнеслась по всей округе. Русские женщины останавливали Мирэ в церкви или возле и спрашивали, не она ли та самая, что потеряла крест. Мирэ сначала только догадывалась, о чем ее спрашивают, и лишь согласно склоняла голову и крестилась, как научил отец Басили – справа налево. В благодарность отцу Басили Мирэ предложила убираться в кёхве после утренней службы – через тетушку Ли, конечно. Отец Басили позволил.

Теперь каждое утро Мирэ бывала в церкви. Никто не умел так тщательно чистить медь и серебро, как Мирэ, чтоб все сияло. Отцу Басили нравилось ее прилежание. Он стал учить ее русским словам. Русский язык трудный. Слова длинные. Согласные слипаются, по два, по три вместе. И гласные, бывает, в целую песню выстраиваются. Звуки же есть такие, каких в корейском вовсе нет. Язык у Мирэ заплетался, пытаясь заучить русские молитвы, чтобы обратиться к великому отцу Есу и земной матери Есу, чье имя она теперь носила, с просьбой о ребенке. Он должен выжить и должен быть мальчиком. Став взрослым, он женится и продолжит род отца. Оставалось хорошенько выучить слова, а потом, дождавшись мужа, вместе помолиться, чтобы зачать сына.

Мирэ попросила соседского мальчика с русским именем Мися, ходившего в школу при церкви, записать русскую молитву буквами хангыля. Мирэ учила ее целый месяц, но, даже читая по бумажке, выговорить всё была не в силах. Молитва оказалась очень длинной и не поддавалась запоминанию. Отчаявшись, Мирэ спросила у отца Басили, поймет ли русский бог, если она будет молиться по-корейски. Отец Басили заверил: поймет – и дал ей перевод, который сделал кореец, долго служивший при отце Басили в большой кёхве, а теперь отправленный в какую-то корейскую деревню проповедовать.

Мирэ прочитала перевод, удивилась и не поверила.

Во-первых, получалось, что к небесному отцу Есу обращаются на «ты». Во-вторых, все сословия должны были называть себя рабами, обращаясь к Богу, и не только рабы-ноби, но и крестьяне-янмины, и ремесленники-конмины, к которым Мирэ принадлежала по рождению, и среднее сословие – чунъины, и даже высокородные янбаны! Этого не могло быть!

Ведь если к Богу обращаться на «ты» – это страшное унижение Бога! Нельзя же к властителю неба обращаться, как будто он из сословия подлых людей! Да еще при этом говорить, что обращающийся – раб того, которого уничижительно тыкают.

Подумав немного, Мирэ решила сама поправить слова молитвы: почтительно обращаться к Богу на «вы», а себя называть не рабой, а как есть – конмин, чтобы не вводить Всевышнего в заблуждение. Но молитву пока не творила – ждала мужа.

Муж через три месяца не вернулся. Обманули его и всех его учеников – тайных партизан, бежавших из Кандо в Россию от японских преследователей, – свои же корейские подрядчики, не первое поколение живущие на русской земле. Обещали хорошо заплатить, а отправили новоприбывших земляков за тысячи ли в настоящее рабство. Муж с лесоповала бежал первый, но денег, чтобы добраться до Владивостока, у него не было. Да и не мог он бросить в беде доверившихся ему учеников. Надо было вызволять. Так писал он Мирэ. А Мирэ в ответных письмах каждый раз просила прощения за то, что не уберегла сына. И муж каждый раз прощал. Мирэ благодарила и славила добросердечие мужа.

А время наступило в России непонятное. Еще до того, как Мирэ покинула Кандо, в столице России случилась революция. Шептали, что революцию устроили немцы, чтобы захватить власть, но не напрямую, а через русских янбанов. Царя заперли во дворце и запретили выходить. Было очень похоже на историю с корейским императором Сунджоном, которого японцы посадили во дворец Чхандоккун десять лет назад. Правителя здешнего края, который хорошо относился к корейцам и много для них сделал, арестовали и отправили в далекую столицу. Больше о нем ничего не было слышно.

Люди в городе не хотели трудиться: не выходили на работу, и всё! Требовали, чтобы платили больше за меньшее время. «Откуда же хозяин деньги тогда возьмет, чтобы платить им, если выпускать товаров станут меньше?» – возмущался, читая газеты, дядюшка Ли. Цены в городе подскочили на всё. На муку, и на рис, и на чумизу, и на овощи, и на рыбу, и на мясо – а ведь не прошло и трех месяцев, как Мирэ приехала во Владивосток, – она уже научилась произносить длинное русское название, пусть и на корейский лад – Баладибасытокы.